Форум начинающих писателей

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Форум начинающих писателей » Межфорумные конкурсы » XI межфорумный турнир сайта for-writers.ru! Отборочный тур (проза)


XI межфорумный турнир сайта for-writers.ru! Отборочный тур (проза)

Сообщений 1 страница 23 из 23

1

XI межфорумный турнир сайта for-writers.ru! Отборочный тур. ПРОЗА

тема: ДВЕРЬ В ЛЕТО

Голосование открыто до 14 июля включительно!
Голосуем по десятибалльной шкале.

просьба, размещать отзывы и оценки одним постом, если умещаются.

№1

Сектор “лето”

    Ещё немножко, по скользкому коридору, цепляясь рюкзаками за непонятные узлы труб. Спуск длился уже больше часа. Вика вздрогнула, подумав, что на обратном пути придется ползти по этому же коридору, но не вниз, а вверх. Но впереди их ждало лето, и ради этого стоило проделать нелегкий путь.
– Влад, что там с фоном? – спросила Вика через плечо.
– Норма! – отозвался Влад.
    Она посмотрела на свой наручный радиометр. По крайней мере, он исправен. Просто они ожидали, что радиационный фон будет нарастать по мере их приближения ко входу в летний сектор. Боялись, что на полпути нужно будет повернуть обратно. Но пока всё шло хорошо. Видимо, официальная информация о лете, которую распространяли власти, была далека от истины. Значит, Шон был прав, и за этим кроется…
– Слушай, Вика, а тебя искать не будут, если увидят, что твой коммуникатор выключен?
– Не, тётя знает, что у меня сессия, что я штудирую управленческие кодексы, и мешать мне нельзя. А кроме неё никто искать не будет.
– Небось, надеется, что ты в Управление пойдёшь? Или может ты и сама хочешь?
– Таких, как я не берут, ты же знаешь.
– А хотела бы? – настаивал Влад.
– Ну, Управление, пусть почти не покидает башен, всё же живёт в верхней части весны, почти в лете, – вздохнула Вика и прибавила темп, рискуя споткнуться о трубы и провода.
    Ещё какое-то время они шли молча, слыша лишь собственное дыхание.
– Вик, а чего ты с Алексом не пошла? Он же так давно собирался найти туда вход…
– Он сказал, что даже если мы найдём дверь в лето, я в неё не пролезу.
– Вот сволочь!
– Можно подумать, ты никогда не шутишь над немодификантами?
    Влад замолчал. Если бы Вика оглянулась, и если бы не мрак радиального коридора доступа, было бы видно как он покраснел.
    За полтора века существования колоний на Марсе, в них осталось мало людей без генетических адаптаций к марсианским условиям, меньше одной двадцатой части населения. Почти все уроженцы Марса получали от родителей, или искусственно, набор генов для более эффективного метаболизма, нормального развития костей в низкой гравитации, улучшенного спектра зрения. Многие из них, из адаптированных, наделённых идеальной для Марса физиологией, относились к немодификантам, немфам, с пренебрежением.
    Чтобы не разрушались кости при низком тяготении (в 0.37g), немфам рекомендовалось обеспечивать ногам нагрузку порядка сорока килограмм. Тяжёлые металлы использовались исключительно в промышленности, поэтому делать костюмы с грузом было запрещено. Большинство немфов поддерживало здоровье с помощью большого собственного веса, принимая препараты для компенсации побочных биохимических эффектов.
    Первокурсница Вика в свои восемнадцать лет весила ровно сорок килограмм – при земном тяготении это было бы больше ста шести. Среди “нормальных” марсиан она выглядела очень пышной толстушкой. Естественно, служебная дверь в лето, и воздушный шлюз за ней, должны были быть стандартного размера, но после шуток Алекса её фантазия рисовала дверь исключительно как узкую щель, куда ей придётся протискиваться с трудом.
– Влад, а это правда, что меня могут не взять в Управление, потому, что я немфа?
– Официально, это не препятствие. Но… Ты видела хотя бы одну немфу в Управлении?
– Я не знаю, хочу ли я туда устроиться, но мне надоело жить в осени. Холодно и противно.
– С твоим телом можно и в зиме жить.
– Вот видишь, и ты туда же! – обиженно фыркнула Вика.
– Я же не говорю, что это плохо, Вик! Даже наоборот…
– Стоп! Мы дошли.
    Коридор упирался в небольшое помещение с кучей проводов и индикаторов на серых керамических стенах. В углу едва можно было различить сливающуюся со стенами дверь. Забытая служебная дверь в Южный сектор города. Дверь в лето. Служебный коридор проходил внутри весеннего сектора, так что по ту сторону двери, а вернее – двери, шлюзовой камеры, и ещё одной двери, должен был быть просто выход в нижний ярус летнего сектора.
    Крупнейший город Марса располагался на горе Олимп, полностью покрывая её черной шапкой из композитного органо-гематита и солнечных панелей. Он разделялся радиально на четыре части. Изначально задуманный как помпезная демонстрация строительных возможностей человечества, город Олимп должен был обеспечивать смену времён года в секторах с помощью систем климатического контроля, но когда вместо четырёх миллионов жителей в городе осталось всего шестьсот тысяч, времена года было решено “заморозить”.
    Более новые города на равнинах и внепланетные поселения всё больше привлекали людей. Мало кому нравилось жить в городе, разбитом на сотни уровней и террас, с десятками воздушных шлюзов между уровнями города. Население города сильно сократилось и многие уровни переключили на производство или превратили в парки.
    Когда в целях экономии энергии отменили смену сезонов, южный сектор стал летом, а восточный – зимой. Таким образом системы охлаждения зимы могли сбрасывать в лето излишки тепла. Гораздо большие по площади западный и северный склоны стали весной и осенью. Принцип теплообмена был такой же, но с меньшими перепадами. В парках были посажены адаптированные под климатический стазис растения.
    А потом что-то произошло в летнем секторе. Людей эвакуировали, входы перекрыли, камеры наблюдения в секторе вышли из строя и их некому было починить. Любопытных пугали радиацией, ядовитыми газами, микробами. Но ходили слухи, что на самом деле с летом ничего не произошло, что его закрыли по другим причинам.
– Смотри, за дверью шлюз старого стандарта.
– Да, но ты же говорила, что умеешь их открывать, так?
– Умею. Если они работают. Мы сейчас у двери в самый низ лета. Говорят, нижние уровни покинули первыми.
    Вика осмотрела пульт управления, встроенный в обратную сторону наружной двери. Налёт пыли на керамической двери и пульте подсказывал, что их не трогали уже не один год, а может, и не одно десятилетие. После каких-то непонятных Владу манипуляций с коммуникатором, подключенным к пульту, Вика улыбнулась и шлюзовая камера открылась.
– А что, если эта сторона закроется, а та не откроется? – спросил Влад, проходя вслед за Викой в камеру. – Нас же тогда никто не найдёт.
– Трусишка, – хихикнула Вика. – Мы сначала проверим показания всех систем, всех датчиков среды со второй стороны, и только если всё будет безопасно – откроем вторую сторону.
– А вдруг? Или на обратном пути?
– Тогда вон, видишь рычаг за стеклом? Это аварийная сигнализация. Нам, конечно, влетит от городской охраны, но они нас сначала вытащат.
    Датчики показывали абсолютно нормальную атмосферу внутри лета. Моторы створок отчитались о полной исправности. Поворот ручки, и весенняя сторона шлюза закрылась. Пшикнули атмосферные клапаны. Летняя створка стала открываться, но вдруг остановилась на трети пути. Вика покрутила ручку – створка закрылась и снова открылась на треть.
– Ну, хотя бы она работает. Выйти обратно сможем.
– А ты…
– Молчи, – оборвала Влада Вика, снимая рюкзак.
    Проход был шириной чуть меньше сорока сантиметров. Вика забросила вперёд рюкзак и прошла боком в щель, задевая чёрный промасленный край створки грудью и животом. На бежевой университетской форме остались полосы грязи.
– Ч-чёрт! Надо было сменную футболку взять.
    Влад прошёл следом.
– Я никому не скажу, что ты, это… Как ты...
– Я не сомневаюсь.
    С летней стороны шлюза была ещё одна дверь.
– По сути, это не просто дверь в лето, а целых четыре, – попытался сменить тему Влад, осторожно толкая дверь.
    За дверью оказался заросший травами парк, не похожий, впрочем, на слишком уж давно заброшенный. Влажный тёплый воздух, ароматы трав, исправное желтоватое освещение на голубом искусственном небе. И никакой радиации кроме нормального марсианского фона. В секторе явно не было никакой катастрофы. Во всяком случае, на нижнем ярусе всё было в порядке.
    Влад с Викой неспеша обошли парк, свернули в какую-то улицу, глядя на пустые окна заброшенных домов, дошли до небольшого пруда. Вика опустила рюкзак на траву.
– Думаю, можно отдохнуть здесь, а потом решить – возвращаемся, или идём дальше.
    Влад кивнул.
– Как же здесь классно! Тепло, зелено. Влад, почему люди отсюда ушли, как ты думаешь?
– Не знаю.
    Влад присел на траву у самой воды. Видимо, фильтры всё ещё исправно работали, так как вода была прозрачной. Иначе, пруд бы зарос водорослями. Краем глаза Влад заметил, как Вика раздевается. Он старался не смотреть в её сторону, но она, оставшись в одном купальнике (явно заказанном из внемарсианского магазина), обошла его и потрогала воду ножкой.
– Тёплая!
– Может, не стоит туда лезть?
– Я не собираюсь. Просто хочу представить, что мы где-то на Земле, под настоящим солнцем, у настоящего озера…
    Вика поймала на себе взгляд Влада и улыбнулась. Вид пышной, гладкой, округлой фигуры нравился Владу явно больше, чем  худоба обычных марсианок. Конечно, на Земле всё выглядело бы немного иначе – при разнице тяготения в три раза, грудь и живот, наверное, не так выступали, ярче были бы выражены складки. Но Земля была в далёких мечтах, а Вика… Он достал коммуникатор и незаметно включил камеру, не глядя в экран. Когда она подошла ближе, Влад с трудом оторвал взгляд от бледной, шелковой сферы её живота.
– Знаешь, хорошо, что мы не на Земле, а здесь. Там, наверное, столько проблем, с которыми мы даже не знакомы.
– Может быть. Ой! Смотри, – Вика показала куда-то за спину Влада. – Там какая-то табличка.
    Влад встал и они подошли ближе. На небольшом керамическом листе была написана от руки дата:
– Четырнадцатое Близнецов, двести девяносто девятого… Это же ровно через месяц! И что тут в углу? – Вика пригляделась к непонятной закорючке на краю.
– А ещё в Управление хочешь…
– Не хочу!
– ...а почерк их не понимаешь. Тут написано “откр”, – пояснил Влад, убирая коммуникатор в карман.
– То есть? Тут что-то собираются открыть через месяц? Тут кроме этих брошенных домов ничего нет. И так всё открыто. Или?...
– Смотри! Огонёк замка горит.
    Вика пискнула и бросилась в спешке одеваться. Влад подошёл к дому и провел ладонью перед замком, вызывая отчёт.
– Здесь никого нет, но в доме прописан… Угадай кто?
– Королева Цереры! Блин, Влад, ну откуда мне знать?
– Григорий Юсупов.
– Как? Нет, мало ли… Совпадение.
– Раз без приписки, значит в городе только один такой. Гришка, который чайник украл у директора. Сокурсник Крейзена. Да, того, что с татуировкой. Понимаешь?
– Он недавно закончил синий курс. И поступил…
– Правильно; в Управление.
    Вика застегнула последнюю кнопку формы и подхватила рюкзак. Влад ещё раз достал коммуникатор, повертел в руках и снова убрал.
– Слушай, Вик, давай убираться отсюда.
– Да, бежим к двери, пока нас никто не заметил.
    Они без труда отыскали дверь в стене лета, протиснулись в шлюз. В спешке Вика оборвала о створку две кнопки на животе. Когда открылась весенняя сторона, они бегом кинулись через дверь, вверх по коридору, и не останавливались пока не вышли из служебного коридора там, где несколько часов назад вошли. Оказавшись в неприметном весеннем переулке, они обнялись и стояли так минут десять, переводя дыхание.
– Вик? Думаешь, они поймут, что там кто-то был?
– Управление занято кучей других дел. Даже если узнают. Всё равно, они будут считать, что те, кто там побывал, ничего никому не расскажут, – как-то неуверенно сказала Вика, застёгивая булавкой форму на животе.
– В самом деле? Ты понимаешь, что вообще мы видели? Пока все считают, что всё Управление живёт в башнях наверху весны, почти что спят в кабинетах, они забрали лето себе и заселяют там дома. Чёртова элита!
– Я не буду об этом молчать! Надо рассказать людям.
– Бегать по улице и рассказывать?
– А ты? Ты собираешься молчать и дальше мёрзнуть в своём секторе?
– Стой! Кажется, я знаю, кто нам поможет. Таб!
– Как? – спросила Вика, пытаясь вспомнить кто такой Таб.
– Она знает, как получить доступ ко всем уличным экранам Олимпа.
    Вика начала понимать, что происходит.
– Ты снимал там, да? Ты снимал это всё на коммуникатор?
– Не всё. Только табличку, замок, и…
– Меня?
– Мы можем это использовать.
– Да никто вообще не обратит внимание на эти экраны.
– Обратит, поверь мне…

    Мария Тавеббе, известная некоторым как хакер Таб, смотрела, как видеозапись расползается по узлам ботнета, который она долго готовила для чего-то подобного. И тут наконец такой случай. Как только репликация файлов закончилась, она сделала ключевой жест и запустила атаку.
    По всему Олимпу на уличных экранах появилось изображение лужайки у пруда. В кадре появилась пышная немфа в купальнике. Прохожие замерли, любуясь непривычным, но очень привлекательным, как многие поняли, зрелищем. Постепенно, люди стали замечать, что травы на видео – типичные, уже полузабытого вида, летние травы, созданные в Олимпе специально для вечного лета. Здания на фоне были окрашены в типичные для летнего сектора цвета. Изображение сменилось – табличка с датой, которая вот-вот наступит. Замок с именем на экране. Индекс замка начинался с префикса летнего сектора.

    Вскоре, начались беспорядки. Часть верхушки Управления спешно ушла в отставку, и многие скрылись с Марса. Лето открыли. Летние прописки отменили. Кто-то предлагал ввести жилищную лотерею, кто-то – включить смену сезонов. На политической арене Олимпа воскресла оппозиция.

    Прошло шестнадцать месяцев по дарийскому календарю.

– Добрый день, дорогие друзья! Приветствую вас на открытии магазина купальников и пляжной одежды “Виктория”! Первого на планете магазина купальников для немодификантов. Кстати, всех сегодняшних клиентов ждут скидки в аквапарке седьмого уровня лета.
    Влад обвёл взглядом толпу, что собралась у дверей его нового магазина. На удивление, людей собралось очень много, и только половина из них – немфы. За спиной слышался шелест машин, печатающих первые заказы, поступившие ещё до официального открытия.
– А теперь, перед тем, как откроются двери, хочу предоставить слово почётной гостье: главе городской оппозиции, без которой всё это бы не состоялось. Вика, прошу...

№2

У всех бывает такое время, когда жизнь теряет свой смысл, хочется  забиться в угол или просто исчезнуть, словно тебя никогда и не было. Я потерял всё: жену, бизнес, друзей. То чем я занимался, то что мне нравилось – исчезло в одночасье. Да, я смог отсудить часть денег, могу жить безбедно до конца жизни, только, правда в том, что я потерял нечто большее - себя, и теперь вынужден блуждать средь каменных изваяний Парижа, словно неприкаянная душа.

       Помню, как в девятнадцать лет, я с лучшим другом, таким же безбашенным, как и я, уехал из Саранска в Париж, поступать в университет. Мы поступили! Чёрт поступили же! То, что для многих казалось недостижимым, мы осуществили с легкость. Поступлению радовались, словно дети, впервые попробовавшие мороженное. А затем, поставив на карту всё, так и не окончили его, бросили и открыли своё дело. Помню, как я повстречал Ванессу. Мы метались с одной лачуги в другую. Как наша фирма взлетела, как я купил квартиру в центре Парижа. Помню… Буд-то всё было вчера.
     
Я был слеп, наивен и глуп. А может, и остаюсь таковым и теперь, ведь я не злюсь на бывшего лучшего друга Андрея, который отжал мою долю бизнеса, я не злюсь на Ванессу, хотя она меня предала с Андреем, на моей же кровати. Вначале была дикая ярость, на смену которой пришло безразличие. Но и это прошло… Сменившись пустотой.

По прошествии времени, мне захотелось вдохнуть полной грудью, ощутить давно утраченное чувство свободы. Почувствовать, что значит жить. Только теперь, я понимаю, что всё это время был в плену. Судьба привязала меня на цепь, как послушную собачонку, заставляя бегать по кругу. С работы домой, с дома на работу. Выдавливать из себя улыбку для лиц, что в душе претят, делать то, чего делать не хочется.
       В детстве я любил кататься на велосипеде. Просто ехать из одной деревушки в другую, напевая под нос песенки. Я был маленьким первооткрывателем. Это незабываемое чувство свободы, когда ты принадлежишь только себе. Дух приключения заставлял моё сердце биться в бешеном ритме. Я был маленьким Гекльберри Финном, отправившись покорять мир на хлипком плато. И как я допустил, что бы жизнь меня так пригвоздила?
       
Именно тогда я и решил отправиться на Мадагаскар. Не быть туристом, ходящим по местам указанным в путеводителе, а быть тем, кто сам прокладывает свой путь.  Почему Мадагаскар? Я просто листал какой-то журнал и местная природа меня поразила. Я подумал: «Вот бы увидеть всё в живую » и тут внутренний голос, как по волшебству спросил: «А тебе что-то мешает?» Долго не думая, собрав небольшой рюкзак, отправился в аэропорт.
     
Прилетев в Антананариву, столицу Мадагаскара, я был очарован живописностью и разнообразием флоры, но первое что меня поразило – это аэропорт. Посреди лесного пейзажа расположилась маленькая уродская асфальтированная полоса с небольшим, обшарпанным зданием. Здесь не было ни охраны, ни полиции, ни таможни, только место где можно укрыться от непогоды, купить билет и немного передохнуть.
       
С обратной стороны аэропорта, приезжих уже ждали несколько убитых временем такси и старенький автобус. Сев в такси, минут за сорок, я добрался до города. Если я скажу, что Антананариву меня удивил, то я ничего не скажу. Это не шикарное место, которое показывают на картинках в журналах. Грязный, вонючий город, в котором то и дело на каждом шагу валяется мусор, он был абсолютно не приспособлен к жизни. Я оказался в некой мрачной футуристической компьютерной игре составленной мастером психоделики.
     
Пробираясь сквозь непристойно узкие улочки, я брёл в сторону отеля, то и дело сверяясь с навигатором. Возле небольшого ларька толкались, что-то обсуждая местные. Их было человек двадцать, в основном мужчины. Все они смотрели на некий стенд метра два в высоту и метров пять в ширину, который сверху донизу был оклеен газетами.
     
- Простите, а что тут произошло? – спросил я у одного и местных.

Человек преклонных лет, тощего телосложения, беззубый, в старой рваной майке осмотрев меня с головы до ног, широко улыбнулся и сразу же ответил:
       - Читаем. Господин?
       - Так купите газету и читайте.
       - Смешной вы, газета стоит аж семь ариари. – С этими словами старик просто залился смехом, мне даже стало немного обидно. Ни сказав больше ни слова я пошёл дальше.
     
Оставив вещи в гостинице и дождавшись вечера, я отправился покорять город, а точнее его местные бары. После захода солнца, Антананариву представляет собой странное для европейца место. Я б даже сказал немного пугающе жуткое. На улице почти отсутствует освещение, и ты вынужден брести по незнакомому месту в полумраке, то и дело, забредая в тупик или выходя к сомнительного рода зданиям, где местные собирались чёрт знает зачем, при этом галдя, как сумасшедшие.
     
Почти потеряв надежду найти что-то похожее на злополучный бар, я заметил как двое «белых» избивали местного парнишку. Один держал, а второй бил. Это были два мужика, лет под сорок, не высокие, немного толстоватые, от которых разило спиртным за километр. Мужик в клетчатой рубашке сжал парня так, что тот, казалось, вот-вот испустит последний дух.
     
- Эй, вы что творите? – заорал я сходу на французском, даже не надеясь, что мне ответят, однако почти незамедлительно получил ответ.
       - Ты чего орёшь? – спросил один из мужчин - Видишь местного урода жизни учим.
       - И что он натворил? – спокойно я спросил, постепенно подходя всё ближе.
       - А тебе что? Иди куда шёл. – в разговор влез второй, который бил местного то в грудь, то в голову.
   
   Настроение у меня было поганое, и появление этого быдла, было сродни великолепному аттракциону, которого долго ждал. Не раздумывая, сходу, я ударил первого мужчину. Он от неожиданности плюхнулся на пятую точку, как кусок мяса. Второй сразу же отпустил парнишку, который упал на колени от изнеможения и боли. Он попытался меня ударить, но во мне проснулась некая звериная сила, я словно впал в неистовство, и начал наносить удар за ударом, почему-то постоянно стараясь попасти в нос. Уже через несколько минут, и второй мужчина лежал на земле, а его лицо мгновенно покрылось кровоподтёками.
     
- Стой, ты что творишь? – закричал мужик в клетчатой рубашке. – Он нам денег должен.
     
- Да! – подхватил второй. – Он нам проиграл в карты, а так как денег у него не было, мы просто хотели его проучить, чтоб неповадно стало обманывать.
       - Это правда? – немного успокоившись, я спросил у парнишки.
       - Да, господин. – виновато опустив голову.
       - Сколько? – вновь у него спросил я.
     
- Пятьсот долларов. – ответил парнишка, так тихо, словно ему хотелось у мереть в этот момент от стыда и боли.
     
- Всего? – достав из кармана пятьсот долларов, я их бросил мужикам. Те схватили деньги, и бурча что-то под нос, из чего я только разобрал, что одному выбил зуб, отправились восвояси.
     
Немного подождав, я отправился в отель. Парнишка ответил, что с ним всё в порядке, и мне не стоит за него беспокоиться.  Надежду на бар я уже потерял, а желания искать у меня не было. В душе я просто разрывался от себялюбие. Несмотря на то, что во мне почти два метра роста, что я слежу за телом и всегда упражняюсь, я почти никогда не дрался. Это ещё одно забытое из детства чувство. Помню, как однажды я встал на защиту девочки. Мне было лет семь-восемь, а парню, обижавшему мою одноклассницу, лет девять-десять. Он был крупней меня и первым начал драку. Я никогда не считал себя сильным, но отступать было не куда, преодолев страх, я махал своими кулачками, словно это был мой последний бой. Всего после нескольких ударов, мальчик заплакал и убежал. Девочка была мне благодарна, а я почувствовал себя настоящим супер героем. Чувство восторга меня переполняли. Я в голове сотни раз прокручивал эту драку, восхищаясь тем, что совершил, что не отступил, не струсил. Сегодня именно такой же день. Никогда бы не подумал, что смогу повторить это снова.
     
Если ты хочешь душевного равновесия Мадагаскар восхитительное место. Есть пляжи, омываемые Индийским океаном с головокружительными красотами, есть парки с уникальными животными, которые нигде не встретятся, мне же приглянулось живописное место в Тулиари. Место, где можно открыть для себя другой мир, очутится в раю на земле. Так по край ней мере, я себе это представляю, и хочу увидеть своими глазами, поэтому утром собрав свои вещи, я решил отправиться в путь.
     
Выйдя на улицу, ко мне подбежал уже знакомый местный паренёк. Радостно улыбаясь, не церемонясь, он протянул руку к моему рюкзаку:
     
- Разрешите господин?
     
- Зачем? – ошарашенный его появлением я сделал шаг назад.
   
   - Господин, я вам жизнью обязан, у меня есть перед вами долг, я должен его отплатить.
   
   Речь парнишки была пафосной, книжной, словно я попал на страницу бульварного романа, все за одного и один за всех.
     
- Меня зовут Француа.
   
   - Ну, а меня Михаил.
   
   - Удивительное и странное имя.
     
- Русское. Слушай, у меня есть планы, так что извини. Да и как ты, вообще меня нашёл?
   
   - О, господин, это не трудно было. Вы слишком заметная фигура, даже для белого. Лысый, бородатый, статный, да и отелей у нас не много.
     
- Понятно. – я собрался уже уходить, как Француа упал на колени, схватив меня за руку и начал плакать. Он не плакал, когда его били, стояв гордо словно Прометей, а теперь выглядел напуганной тряпкой.
     
- Не уходите господин, прошу. Вы обесчестите меня и весь мой род.
     
- Да, чё те надо? – уже нервничая начал спрашивать.
   
   - У нас, мадагаскарцев, есть разные фади, мы обязаны их выполнять. У нас нет племени, у нас есть деревни. Для иностранцев это смешно или забавно, но для нас это священно. У каждой деревни есть своё фади или даже несколько. Все жители этой деревни, где бы они не находились обязаны соблюдать его. Где-то фади говорить на французском, т.к. это язык наших колонизаторов, где работать во вторник, а в моей деревне фади не отдать кровный долг.
     
- Это ещё что такое?
     
- Господин, вы спасли мне жизнь, вы отдали свои деньги, выкупили мой долг, теперь я должен отдать вам долг, отдать самую дорогую свою ценность иначе меня не примет деревня, меня проклянут боги на вечные страдания. Прошу господин, не уходите.
     
- Что нужно делать?
   
   - Господин, нужно идти в мою деревню. Можно ехать, но трудно будет. Лучше идти, за сутки дойдём.
     
- Ладно, веди.
     
- Спасибо, спасибо господин. Давайте ваш рюкзак, я понесу.
   
   Мы шли не спеша. Я рассматривал природу Мадагаскара. Она удивительна. Именно такая, как я её представлял. Даже лучше. Меня поразило одно интересное обстоятельство – ландшафт. Всего полчаса от города начались джунгли. По веткам прыгали лемуры, обезьяны и какие-то ещё приматы. Ещё полчаса и мы оказались в небольшой пустыне. Песок красный, а вокруг одни ящерицы и кустарники. Именно так я представлял в фантастических рассказах красную планету. Ещё полчаса и мы попадаем в степь, словно мы где-то в Монголии. Затем снова тропический лес, а затем горы. Такие метаморфозы удивительны, и с трудом вкладываются в голове.

Наступила ночь. Ночь под открытым небом в Мадагаскаре удивительна. Мало того, что днём небо здесь чистое, яркое и белое, с небольшим голубым отливом. Такого в Париже не увидишь. Но ночь ещё прекрасней. Луна – единственное местное светило, от чего не имея фонаря идти глупо и опасно. Звёзды чёткие и яркие, таких ярких я не видел даже в Саранске, точнее в детстве, когда приезжал к бабушке в деревню. Спать оказалось прохладно. Днём палило яркое жгучее солнце, а ночь принесла холод. Француа развёл костёр и лёг спать. Видимо он привычный к таким походам. В местной деревне нам так и не у далось отдохнуть. Как оказалось у них фади, которое запрещает пускать в свой дом любого, кроме членов семьи, после захода солнца.
     
По дороге к деревне Француа мы много разговаривали. Оказывается стенд, что я видел при приезде это рекламный ход местных газетных ларьков. А местные этим пользуются. Такое местное развлечение. Они собираются вместе, идут к стенду, читают первую страницу, разговаривают и обсуждают. Купить газету они не могут, потому что для них это слишком дорого. Подумать только, купить одну газету слишком дорого! Вот это да. С этой мыслью я уснул.

К полудню мы добрались к деревне. Француа что-то сказал прибежавшим к нам навстречу местным, на непонятном мне языке, все начали радоваться и кричать. Мне даже стало немного жутко, словно меня сейчас хотят сожрать. Быстро накрыли на стол, усадили меня в центр.
     
- Я им всё рассказал, - шепнул мне на ухо Француа.
   
   Немного поев какой-то дряни, как мне кажется с насекомыми, ко мне подошел почтенного возраста мужчина и закричал:
     
- Тиана ту проминаль ко зузу рин.
   
   Из одной хаты вышла девушка и направилась к нашему столу. Она подошла к старику и обняла его. Девушка была обворожительна. Её черная кожа казалось совершенной, её лицо напоминало облик арабской принцессы Жасмин, а её фигурой я мог насладиться через полупрозрачное платье с каким-то местным орнаментом. Особенно соблазнительным мне показались её немного широковатые бедра, на фоне фантастически узкой талии. Затем старик, на отвратном французском начал говорить:
   
   - Примите этот дар с честью.
   
   - Какой? – немного недопоняв, я решил переспросить.
   
   - Это Мирин, сестра Француа, теперь она твоя. – невозмутимо ответил старик.
     
Я вскочил словно ошпаренный:
   
   - Вы что тут все сдурели?
   
   - Погодите, не кричите, - начал успокаивать меня Француа.
   
   - Она же человек? – моему удивлению не было предела.

     Француа отвел меня немного в сторону и начал говорить полушёпотом:
   
   - Мирин – самое дорогое моё сокровище. Я понимаю, что она возможно не стоит тех пятьсот долларов, но поверте, у неё ангельский характер.
   
   - Да мне как-то пофиг.
   
   - Если вы сейчас откажете, Мирин станет изгоем, второсортным продуктом, который придётся выбросить. – от этих словами, я сильно пожалел, что спас Француа, и что вообще ввязался в это. Они смотрели на меня и ждали ответа.
     
- Она твоя рабыня, вот все документы, можешь использовать её как пожелаешь, - разбавил тишину старик.

     - Добрый день. Я буду для вас хорошей господин. – добавила девушка, на восхитительном французском.

     Моему удивлению не было предела. Но тут я понял, что снова хочу жить, понял, зачем хочу жить, словно передо мной открылась новая дверь, появилась надежда.  Вот он шанс изменить сразу две судьбы. Я обнял Мирин, которая с виду храбрилась, и отправился в обратную дорогу. Француа сопровождал нас до самого аэропорта.
     
Мирин же сидела рядом с Михаилом и чувствовала себя загнанной овцой. Улетая с незнакомым белым, она не знала совей судьбы, но понимала, что теряет свободу. До появления Михаила её жизнь была прекрасной, она мечтала выйти замуж, стать матерью, жить в своей деревне. Улыбка Михаила её даже немного раздражала, казалось ей насмешкой. Ей было плевать о том, что думает Михаил, она стала рабой, принесённой в жертву. Перед ней открывался новый мир, зловещий и  неизвестный…

№3

Хапинейшн

Есть «Я первый», «Я второй» и «Я третий». 

«Я третий» загипнотизирован, «Я второй» загипнотизирован и наблюдает, «Я третий» действует, когда я пробужден. Скрытый наблюдатель — безэмоциональный, хладнокровный, ищущий ответы. Он — это часть меня. Он осведомлен обо всем, что происходит — поле зрения у него шире, чем у «Я третьего», он словно спит и одновременно не спит, при этом полностью осознает мои действия. Он видит больше, задает вопросs, он все время в курсе происходящего, но искать контакта с ним тщетно, практически невозможно. Даже опасно, если делать это не умеючи или по каждому пустяку. И пока кто-нибудь не прикажет мне вступить в контакт с ним, я не буду этого делать. Он как ангел-хранитель, оберегающий от действий, которые бы замарали вас. Там, в глубине памяти и души, он просто есть. 

Но был ли он там всегда? Мне горько от того, что однажды, когда он был так нужен, ему не удалось избавить меня от чудовищных ошибок. Сейчас я готов встретиться с ним и задать самый главный вопрос — почему он не уберег меня? Почему самая сильная часть моего существа уничтожила всю мою жизнь.

* * *

Шум машин и болтовня соседей за стеной смешались и монотонно гудели, как линии электропередач в гололед.  Назойливое тиканье часов не давало мне потеряться в водовороте  сознания и помогало концентрироваться на голосе, который меня сюда привел. Тимур говорил коротко, слова звучали глухо, но близко, как будто я находился в реке и слушал команды из-под толщи воды. Темнота в глазах сменилась зеленоватой дымкой, которая медленно приобретала неясные очертания. Зрению все еще не удавалось сфокусироваться, и это нагоняло лишь тошноту и мигрень.

— Назови время, которое сейчас показывают часы.

—Восемь утра, — покорно ответил я.

Пелена расступилась — передо мной материализовалась крохотная комната с затхлым воздухом. В нос тут же ударила кисловатая вонь плесени и рвоты. Я прокашлялся, пытаясь закрыть нос рукой, но это не помогло. Зловония проникли внутрь моего тела, заражая каждую клетку организма трупным ядом. Я помнил, что позади меня должно быть окно, и оно там действительно было. Когда я одернул занавески, чтобы его открыть, плотные клубы пыли овладели и без того тошнотворным воздухом. Оглядев рамы, я понял, что окно намертво заколочено гвоздями.

—Ты один? 

Августовское солнце висело в зените, не смея заглядывать в этот склеп, но даже так робкие лучи пробивались сквозь прах воспоминаний и освещали тонкую фигуру у двери. Я сделал несколько бесшумных шагов — комната поглощала звуки, будто обитая войлоком. Я опасался, что напугаю сокамерника, но сейчас даже моего запойного, прерывистого дыхания не было слышно, и я остался незамеченным.   

— Кого ты видишь?

Я смотрю на мальчишку лет восьми, белесого, нескладного. Он сидит ко мне вполоборота, припав к двери, и глядит куда-то вдаль. Я чувствую, как тонкая струйка горячего, но свежего воздуха просачивается сквозь щель между дверью и стеной. Вокруг мальчишки я замечаю темные пятна грязи и разбросанные остатки гречки и сосисок, уже покрытые коростой. Неожиданно я чувствую странное тепло, обволакивающее мои ноги. Шорты прилипают к коже, и я чувствую, как она начинает постыдно зудеть. 

—Я вижу себя.

— Ты в беде?

Я вижу на лице мальчишки алую полоску пореза и в ту же секунду чувствую, как саднящая боль раскалывает мой собственный череп надвое. Я рефлекторно провожу ладонью по щеке, но там лишь шрам, затянувшийся много лет назад. 

Комната пуста, здесь только желтые выцветшие обои, которые некогда переливались шелковыми бутонами, и громоздкая батарея, согревавшая когда-то крепкую семью декабрьскими вечерами. Сейчас передо мной только дверь. Она бледная, почти слившаяся со стенами. На влажных ладонях остаются следы розоватой краски —  глубокие сухие жилы испещрили ее всю.

Дверь закрыта на замок. Конечно же, я проверял десятки раз. 

По ту сторону слышен шум.   

— Ты можешь…

— … позвать кого-то? Там троллейбусная остановка. Лязг дверей такой сильный, что в этом нет никакого смысла. Глупо даже не предпринимать попытки позвать на помощь — никто не отзовется. 

— Как давно ты там находишься?

Вода кончилась еще в обед, а бутылку с новой порцией принесут не раньше девяти вечера. Изо дня в день я читаю одну и ту же книгу, которую меня заставили зубрить наизусть, но ее содержание ускользает с каждым новым прочтением, и я опасаюсь, что наказание за проступок будет еще более суровым. Мое тело шатается в такт дыханию, я чувствую, как август истощил меня, испепелил изнутри, и если сейчас дверь чудесным образом откроется, у меня не будет сил, чтобы не упасть на порог.   

— Несколько недель, — отвечаю я, глядя на умирающего себя.

— Переведи стрелки часов назад и покажи мне, почему это произошло.

Часы. 

Я почти и забыл, что они у меня есть. 

Мой единственный способ открыть ненавистную дверь в тот знойный август.

   

* * *

   

— Нас трое, — говорю я, наблюдая за происходящим со стороны.

— Хорошо. Где вы находитесь?

— Внизу, в подвалах. Здесь сыро и темно. Мы никогда раньше не приходили сюда — тут собираются старшие. Кругом битые бутылки, окурки, грязь.

— Зачем же вы пришли?

— Он позвал нас.

— Почему вы не уходите?

— Он не разрешает нам. 

Небольшая полуоткрытая дверца – единственный источник света. О том, что мы находились там, никто из прохожих не мог узнать. Плотные кусты бузины скрывали происходящее от посторонних глаз, а свет, пробивающийся сквозь бурьян, рассеивался, словно в витражах. Где-то вдали гудели ржавые троллейбусы и маскировали наши робкие голоса, а тем временем в углу сырого подвала стрекотала заплутавшая саранча, которая оказалась невольной очевидицей грядущих зверств.

Он был старше. Года на два, не больше, но мы знали, что он уже в старшей школе. Обычно мы не проводили время вместе, но сегодня как-то сложилось так, что завязался разговор, безобидный, житейский. Мы сыграли в московские прятки, съели мороженое в стаканчике. Призыв посмотреть на место старших был неожиданным, но волнительным. Мы расценили это как приключение. Хоть и хилый на вид, он внушал особую уверенность. Какую-то мистическую правоту, если не сказать власть.   

Мы не осмеливались сопротивляться.  Конечно, ты выглядишь очень убедительным, держа в руке осколок стекла и направляя его кому-то в лицо. Не знаю, как мы это допустили, но ничего исправить уже не могли.

— Это будет весело, — сказал он сухо, как-то неуверенно разведя руками.

Тут картинка замерла, а сердце застучало в горле. Момент, который я проигрывал в голове на протяжении двадцати лет, застыл перед глазами, будто наяву. Я забылся, чувствуя недостаток кислорода от ужаса. 

Глухой голос Тимура вернул меня в чувство:

— Он сомневался?

Я всмотрелся в застывшее бледное лицо своего врага. Я вижу осторожность в его глазах. Но не вижу сожаления. 

— Он знал, что делает, — ответил я в приступе агонии.

— Ну же?! — скомандовал он, блеснув бутылочным горлышком.

Воздух застыл в легких. Спазм сжал внутренности словно тисками, и только участливый голос Тимура помог мне:

—Отмотай время, мой друг. Отмотай время.

   

* * *

         

— Он причинил вам вред? Он прикасался к вам?

Я снова касаюсь ладонью своего шрама на лице. 

На часах девять утра. Очередной поворот механизма — десять утра. Одиннадцать… Стоило стрелкам часов передвинуться по циферблату, как годы пролетали. И все они были одинаковы. 

— Они перестали любить меня. Им было больно осознавать то, что произошло. Наверно им было больно просто смотреть на меня. Не знаю, почему они вообще не избавились от такого ребенка навсегда, ведь им — тошно от одного только моего вида. 

Им было стыдно.   

И так повелось, что меня в августе всегда увозили в деревню, в глушь, подальше от глаз. 

— Почему именно в августе?   

— Не знаю, наверно так они справлялись с годовщиной тех чудовищных событий. Удивительно, что это не продолжалось круглый год. Так вместо помощи я получил лишь ссылку. Думаю, они сожалели, конечно же, но не смогли придумать ничего лучше, кроме как отправлять меня на село. Наверно, им была важна передышка. А когда я возвращался, то приступал к зубрежке новых книг в своей комнатушке с вечно запертой дверью. Я принимал это решение покорно, потому что в глубине души осознавал, что заслуживаю наказания. 

Но все изменилось. В тот день в подвалах во мне что-то щелкнуло. Мой мозг будто воспалился. 

Я мечтал уехать, я грезил об этой ссылке целый год, каждый год. Ненавистная квартирёнка с оборванными обоями и загаженным полом не шла в никакое сравнение с тем, что там, в захолустье, у меня появился новый друг. 

— Расскажи о нем.

— Скорее всего, он даже не помнил, как меня зовут. Да мы особо и не разговаривали, если честно. Трудно отследить тот момент, из-за которого все началось, но наверно кто-то рассказал, что стряслось в городе, и поползли слухи. 

Мы встречались часто. Это была компания отморозков, которые никогда не ходили в школу, зато знали, чем отличаются вкусы сигарет разных марок и как сделать встречу ярче, раздобыв в социальной аптеке сиропы от кашля. В каком-то угаре мы устраивали садистские игрища, в ход шло все – он тлеющих на ладонях сигарет до порезов лезвием на бедрах. 

— Вы чудом остались в живых. 

— Чудо. Долго я подбирал определение этому, но все никак не мог понять, чем было происходящее на самом деле. Садистские игры заканчивались по-разному. Но среди прочего, когда с нами были девочки, такие же отщипенки и отбросы общества, мы всегда отправлялись на руины. Это был советский клуб шестидесятых годов, давно заброшенный. От него остались только саманные фасады и прогнившая, едва держащаяся на балках кровля. Днем там скрывались от палящего солнца овцы, а по вечерам – парочки опьяненных живодеров.

В один из таких вечеров я перебрал с сиропом и балдел на крыше, прячась под раскаленной черепицей от комаров. Он забрался ко мне сам. Никто не видел, как я отделился от компании, и поэтому меня посетила мысль, что он высматривал заранее, куда я ухожу. Тогда ничего не было, мы просто сидели на балках, свесив ноги, и поджигали спичками желтый пух птенцов голубей, которые прятались там в гнездах. Мы веселились, хотя и нашли для этого немыслимый способ. Но это время определило мою суть, я понял, что это то, чего я действительно хочу, и что я именно там, где и хочу быть. За многие годы я впервые смог быть тем, кем меня сотворили.

— Это была любовь?

— Сомневаюсь, что любовь бывает такой грязной, зловонной, изуверской. Когда девочки не принимали приглашений на сходку, мы отправлялись на отшибу, к полуразрушенному тракторному заводу. У нас там было особое местечко. Самое то для больных выродков, как мы.

— Ты сейчас там?

— Да, здесь кромешная тьма. Я чувствую плотный запах нечистот и слышу возню в метре от себя.

— Твои чувства обострены. Прислушайся.

— Тут двое. Они старше. Не могу различить их фигуры, они меняются, снуются. 

— Ты боишься?

— Нет. Меня они не волнуют, я жду друга. Он вышел на перекур. Туда, по ту сторону самодельной двери. Я не понимаю, зачем ему это нужно — мне нет и двенадцати. Но я хочу быть там — мой мир перевернулся три года назад, и теперь я мыслю и чувствую иначе. А он, я думаю, даже не осознает до конца, что происходит. Вечно вне себя, окумаренный, бездушный, жаждущий. Его не волнует даже мой шрам на лице. 

— Ты можешь открыть эту дверь? Ты можешь уйти?

— Не хочу. Я жду. Он придет.   

С годами зловония стали сладковатыми, почти приторными. Было ли ему стыдно, за то, что он делает? В минуты прозрения и трезвости — наверняка. А сейчас он не вернется. Дощатая дверь, сколоченная наспех в одном из помещений заброшенного завода, останется закрытой. Он смеется где-то там, его голос переливается в раскаленном августовском воздухе — видимо, приближаются отщипенки, и он делает вид, что рад их видеть. Нужно молчать. Конечно, нельзя его подставлять своим изменившимся голосочком. 

Нужно молчать. 

Я глотаю горький сироп и забиваюсь в угол в головокружительной эйфории, пока рядом двое других извиваются в экстазе и беспамятстве.

   

* * *

       

— На часах семнадцать пополудни. Я повзрослел, на носу экзамены. Мои желания обострились и сформировались окончательно, и я живу, дышу тем днем, когда не придется никого обманывать. 

Помнишь, ты сказал, что мы чудом остались в живых? Так и было. Мои путешествия в деревню не закончились трагически по какому-то магическому стечению обстоятельств. Шпана в одночасье исчезла. Просто испарилась. Они все пропали в августе 2007-го.  Говорят, слухи дошли до конторы, и в ситуацию вмешались органы опеки и попечительства, но бесед со мной не проводили. Меня вообще сторонились, наверно из-за того, что я городской и бывал на селе всего раз в году, а может быть из-за слухов, которые ходили на мой счет — плевать.

В последнее лето мне пришлось паршиво. Я сутками работал на пашне, заготавливал дрова на зиму, воровал кукурузу в совхозе, а потом лущил ее до трех ночи. Иногда приходилось пасти скотину, когда бабушке нездоровилось, до восхода солнца поливать акры огорода, чтобы полуденное солнце не пожгло весь урожай. Было тяжко, но на удивление, я спокойно обходился без допинга и исправно работал по хозяйству. 

— Не хотелось остаться там навсегда? 

— Пожалуй. Но я знал, что приехал в последний раз. 

— Было стыдно? Перед бабушкой?

— Мне не были свойственны угрызения совести, чувство вины, долга. Единственное, что я тогда ощущал — это горечь утраты самого дорого, что у меня было — моего друга. И усердная работа была единственным способом забыться. Мы больше никогда не виделись. Я не уверен, что он пережил то лето.

Сейчас же я жду отъезда. Это произойдет скоро, не более чем через месяц я навсегда уеду. 

А пока появился новый способ коротать время. Заточение в затхлой квартиренке с годами сошло на нет. Родители постепенно ослабляли оковы и во внешкольное время чаще позволяли выходить из дому — со временем боль утихает, а безразличие становится привычной формой существования. К семнадцати годам сотовые технологии плавно и абсолютно незаметно для родителей просочились в мою жизнь — необходимости в наркотиках и поиске шпаны для удовлетворения больных фантазий больше не было. 

— Ты повстречал кого-то? 

— Даже не помню его лица. Они менялись каждую неделю, смешались, перепутались. Все эти люди, которых я любил, а потом ненавидел. 

—  Ты сейчас там?

— Здесь тесно. У меня затекает голова, потому как мне пришлось сильно откинуться, а макушка почти касается половиков. Кровь наливается в лицо, шрам на щеке набухает и начинает неприятно пульсировать.

Знаешь, Тимур, десятка в действительности не такая вместительная, как я думал. Мне больно. Делаю некоторые попытки выбраться из машины, но никак не могу нащупать ручку дверцы. 

Сдаюсь. 

Там, за несколькими сантиметрами обивки и миллиметром металла — по-летнему дождливо, конденсат покрыл стекла тонкой пленкой влаги, но ему все равно пришлось занавесить их нашими куртками, на всякий случай. Августовские ночи шумные — молодежь только возвращается с пруда, слышны полупьяные девичьи голоса. Кстати, будет, что отрапортовать матери. Она сама заставит меня лезть в ванну после выдуманной гулянки на пруду — не нужно будь ничего придумывать, нервничать. Белье я сразу брошу в стиральную машину, как и положено. Никто ничего не заметит. В своей лжи я наконец достиг завидного мастерства. 

Ну почему же я не умел так раньше?

   

* * *

       

— Мое тело — это клетка, а моя жизнь — разрушена. 

В реальной жизни мне почти тридцать. Я живу в прекрасном городе в квартире с ремонтом, на который мой вечно работающий отец никогда бы не заработал за свою никчемную жизнь. Никчемную, как и его сын, сломавший все, ради чего он жил. 

Я езжу на дорогой машине, о которой мая мать могла бы мечтать, если бы в ее сердце было место для чего-то еще, кроме стыда и отвращения. 

У меня растут дети, двое прекрасных дочерей, которым я не могу подолгу смотреть в глаза, опасаясь, что они увидят нечто недозволенное, и их чистейшие души будет опорочены. 

Я выбрал свой путь много лет назад, но я хотел не этого. Я не заслуживаю ничего из того, что у меня есть. Я не заслуживаю быть здесь. Единственное место, где я спокоен и которого достоин, это квартира рядом с троллейбусной остановкой. Каждую ночь я засыпаю в ужасе. Передо мной та блеклая, вечно запертая дверь с облупленной розовой краской. Я сижу на полу в мокрых шортах. Моя щека полыхает, а кровь запеклась на ладонях. 

Я прислушиваюсь к шагам по ту сторону двери, надеясь, что за мной пришли. Но там лишь возня соседей, которым плевать на меня. Они даже не догадываются, что я здесь. Стоит ли кричать? Я хочу, но не могу проронить ни звука. Вся моя жизнь — молчание. Истошный крик, так и не сорвавшийся с губ. Она как иллюзия, которую я выдумал, чтобы скрыть ужасающую правду. Я не могу ничего, я ничтожество. Все решения даются мне с адским трудом, все мысли я пропускаю через тонкие щели запертой двери и корю себя за то, что я натворил.

Тимур, я пришел к вам, потому что я знаю, что вы способны мне помочь. Покажете мне его. Дайте мне поговорить с ним! За что он оставил меня? Почему покинул в самую трудную минуту, когда я так нуждался в защите? 

Я разрушил столько чужих жизней.

Я загубил их всех.

— Где ты сейчас?

— Дома. На часах снова восемь утра. С того дня в подвалах прошло не более пары суток. На щеке я чувствую свежий шрам, еще сочащийся. Он ноет, дергает, не дает мне покоя. Вчера мама наложила швы. Ей пришлось это сделать дома, а не в больнице, потому что больше не было сил выносить тот позора, что я принес в семью.

Они решили не придавать ситуацию огласке. Но любые действия имеют последствия, и поэтому, конечно же, произошло то, что не входило в планы юного садиста. 

Вот мы напротив черного прямоугольника из металла. Мама нехотя стучит в чужую дверь — стук троекратно отражается эхом по пустынному коридору. На пороге появляется смуглая молодая девушка с длинными волосами. На ее лице удивление. Нас приглашают войти. Седой, суровый на вид мужчина не понимает, кто мы. Позади прячется соседский мальчишка, на пару лет старше меня, тощий и нескладный. Он глядит в мою сторону с опаской, но я отвожу взгляд. Он еще не забыл, как обидел меня? Уж я-то точно помню.   

Я указываю в его сторону пальцем. 

Суета. Крики. Из соседней комнаты появляется  женщина. Она обнимает сына и плачет. Девушка, открывшая нам двери, теряет чувства. Женщина скрывается в спальне, не в силах смотреть на происходящее. 

Я стою в стороне, напуганный, кровь пульсирует в шраме на щеке. 

Мы уходим.

   

* * *

       

— Кто-то узнал, что произошло там, в подвале? 

— Мать одного из старших искала сына и заглянула туда, где обычно он тусовался. Но в тот день там были только мы. Так нас увидели. Она не стала звать милицию, так как хорошо знала моих родителей, но, тем не менее, рассказала им, что успела заметить. 

— Поэтому вы пошли к тем людям?

— Я хотел уберечь маму. Я не мог предположить, что все обернется таким образом. Понимаете, ее в этот день не было в городе. Она должна была вернуться на днях и не вынесла бы того, что я натворил. Я должен был придумать способ уберечь ее. 

Нет. 

Черт, конечно же, нет. Уберечь себя. И я придумал. План сформировался в голове молниеносно. Спонтанная ложь была неопровержима, и я сказал самое страшное, что когда-либо говорил в своей жизни. 

— Не вини себя, ты был всего лишь жертвой.

— Я слегка поверну стрелки часов, на те минуты, когда соседка рассказывает отцу об увиденном — и вот жертва сидит в кресле, не двигает ни единым мускулом. Голоса обрываются. Звучит хлопок закрывающейся двери. Боковым зрением жертва замечает движение. 

Подходит отец и присаживается напротив меня на корточках. Он смотрит очень пристально, рассматривает меня, будто видит впервые в жизни. Но он не улыбается, как раньше. Он озадачен. Он испуган. 

Он испытывает отвращение. 

Удар был таким сильным, что я упал на пол, перекувыркнувшись через подлокотник кресла. Звенело в ушах, и я не мог понять, что происходит вокруг, в глазах заискрилось и тут же потемнело. На секунду я засомневался, что остался в живых, и единственное, что было неоспоримым  — обжигающая боль в лице, раскаленная, дикая, невыносимая агония. На ковер из раны брызнула кровь, с кухни доносится лязг бьющейся посуды, которая летит на пол и стены. Отец перевернул стол, опрокинул телевизор. Он кричит, и это не просто слова, даже не проклятия. 

Это вопли. 

— Ты обманул этих людей?

Я молчу. 

Боясь за собственную шкуру я выдумал ужасающую ложь. Мне восемь лет, и я только что разрушил жизни столько людей из-за своей испорченности, из-за своей болезни, из-за гнили внутри своего мозга и души. Я физически ощущаю, как от меня смердит предательством, бесчестием и жестокостью.

За двадцать лет только я сам знал правду, и теперь появился шанс открыть ее кому-то еще. Именно поэтому я здесь. Я так глубоко закопал в себе истину, что забыл о ней, придумывая всевозможные истории, лишь бы затеряться в заблуждениях и фальшивых оправданиях. Мое упорство похоронило любые попытки наладить свою жизнь. И жизнь тех людей, которые я разрушил. Я отец, я муж. Но больше всего — я ничтожество, которое до сих пор врет всем в глаза. 

Я должен освободиться. 

Я молчу. 

Я плачу. 

Я киваю.

     

* * *

   

— Почему ты выбрал именно его? За что?

— У нас был дурацкий дворовой конфликт, можно сказать, драка. Он был неправ, но это выглядело иначе, и доказательств не было. Конечно, он первый, кто пришел мне в голову, когда потребовалась ложь. Я действовал по ситуации, и считал, что все в это поверят. Я не думал о том, что эта версия будет разрушена в пух и прах, стоит кому-то из взрослых поговорить с двумя другими жертвами моего садизма. Думаю, так и случилось, потому что вскоре меня стали запирать в квартиренке без еды и воды, отрезали от социума, забыли о моем существовании. Я понимаю их, а мне оправдания нет. Я жалкий трус. Таких людей надо расстреливать, и это понимание не дает мне покоя. Я не могу больше жить с этим.

—  Но это не вся история, ведь так, мой друг?

Я озадачен.

— У тебя всегда есть возможность отмотать время дальше. 

Я покорно выставляю время, но не определенное, а наугад, и все вокруг трансформируется в зеленоватой дымке.

— Где ты сейчас?

Я осматриваюсь.

— Это общага. Сейчас девяносто четвертый. Но почему я здесь?

— Расскажи, что ты видишь? Что это за место? 

Ностальгия заполняет мои легкие. Сладковатый запах зажарки доносится с общей кухни: соседские женщины готовят зеленый борщ. Разве можно спутать этот запах свежесобранного щавеля и вареных яиц?

Иду по длинному коридору с чередой одинаковых узких дверей. Я знаю, что спрятано за каждой из них. Я вспоминаю каждый дюйм, каждый шаг, отклик находит любой шорох. Это свободное место. Оплот счастья и безмятежности. Здесь все знакомы друг с другом. Вот со мной здоровается баба Тоня, крошечная, но болтливая старушка. Ее истории всегда забавляли, ведь я никогда толком не понимал, о чем она рассказывала. Сейчас она по привычке улюлюкает что-то нечленораздельное мне вслед, а я тем временем прохожу общий холл, очередную кухню, огромные двери на лестничный пролет.

И вот она, наша комната. Цветастые занавески отличают дверь комнатушки от остальных – мамина идея все приукрашать, делать уютнее. Сейчас она в столице, работает на объекте, и будет дома примерно через месяц, не раньше сентября. Надеюсь, она привезет мне тот металлический конструктор, что я видел у своего друга из комнаты напротив! Я стучу в дверь. В ответ — тишина. Припоминаю, что папа на дежурстве. Он часто отсутствует подолгу, но это не беда, баба Тоня далеко не единственная, кто обещал присматривать за мной. У меня есть друг. Тот, с конструктором. Ровесник, и мы не разлей вода. 

— Он сейчас там? С тобой?

— Да.

— За вами приглядывают в данный момент? 

— Нет. Это же общежитие, здесь и так все на виду. Вот, баба Тоня пошла на кухню — борщ готов. А мы заходим то в одну квартиру, то в другую — все двери для нас открыты, нас обожают. Нас и накормят, и напоят, и спать уложат. Нам всегда рады. Обожаю, когда мы соберем целое крыло в холле и давай петь перед тетками. Хапинейшн — моя любимая песня. Мы часто поем ее на пару с товарищем, выдумывая новые слова прямо на ходу. Баба Тоня любит подпевать. А как мы помогаем женщинам на кухне, анекдот!

Потом же, когда наскучит, идем к себе домой. В тамбур у лестницы. Двери там делаю закуток. Когда их открываешь, они упираются в стену. За ними можно с легкостью спрятаться. А сегодня у нас даже появится своя тайна, маленькая, известная только нам. 

— Когда это случится?

— Вот мы уже в тамбуре, на лестничной клетке. Он рассказывает про кассету, что нашел за книгами. Говорит, что игра будет веселой. Мы же как семья. Он коротко рассказывает правила, уверяет, что мы можем работать, если хотим, можем готовить еду. И все сами! А можем спать. 

Теперь это наш тайный дом.

— Сколько тебе сейчас?

— Три. 

     

* * *

     

— Через несколько лет я видел того парня в школе. Того, на которого возложил лживую вину за того, что я сам натворил. 

Сейчас, с высоты своего возраста я понимаю, что он чудесным образом остался жив. Ни мои, ни его родители не сделали ничего, что оборвало бы его судьбу, а ведь это могло произойти — только представьте тот позор, тот шок, который они испытали. 

Чудом никто не сел за решетку, наверняка пришлось хлопотать и договариваться, но мне это неизвестно. Потом, уже после университета, я как-то гостил у родителей, и в тот день во дворе я видел его свадьбу. Думал ли он тогда о том, что был когда-то безнаказанно оклеветан? Как бы сложилась его жизнь, если бы я публично сознался во всем? 

Те двое, из подвала, тоже живы. Спустя годы я слышал обрывочные истории, что их жизни тоже устаканились. Но я не знаю, где сейчас каждый из них. Кем бы они стали, если бы не я? Чего бы достигли? Сломали ли они чьи-то судьбы, как я когда-то сломал их?

Тимур, есть ли оправдание моим поступкам, ведь я был совсем ребенком? Родители работали. Родители мечтали о другой жизни и пахали, пахали, я их почти не видел. Ведь поначалу были и пиршества, и подарки, но все изменилось, и кто виноват? Восьмилетний мальчишка с осколком стекла в руках? 

Я бы никогда не применил его! Но зачем я вообще взял его? 

Я никогда не сыщу прощения себе. За бессонные ночи матери, за унижение, которые пришлось испытать той несчастной семье. За ту ненависть, которую испытывал отец, запирая меня в пустой квартире, в пекло, без еды и туалета, на недели.

— Ты не знаешь, где сейчас эти люди. Ты не можешь помочь им никак, это правда. Никому не станет проще, если ты сейчас пойдешь в полицию или оставишь своих детей без отца. Чудо, что история не обернулась трагически. Все живы.

— Да плевать! Только взгляните на тот ущерб, что я принес. Их жизни изменились навсегда!

— Их жизни все равно бы менялись также, как и твоя, мой милый друг. Тебе так нравится то, чего нет. Ты не признаешь это, но ты с упоением вспоминаешь те августовские дни. Ты стал тем, кто ты есть, потому что ты сделал из этого свое сокровище, которое тормозило тебя, но и подстегивало. Ты можешь с уверенность сказать, что достиг бы того благополучия, что ты имеешь, если бы не книги, которые тебя заставляли зубрить? Это чувство вины перед родителями не подстегивало компенсировать потерянную любовь и внимание через своих кротких дочерей? Сейчас эта история сжирает тебя, препятствует твоему существованию и прогрессу. 

Единственное, что ты можешь сделать — это вернуться туда. И сказать самые важные слова самому себе. Не ту ложь, которую ты считаешь предопределившей твое будущее, а правду, более раннюю, неочевидную. Истину, которую ты боишься признать столько лет. Сказать — и успокоиться. Принять жизнь со всеми ее уродствами и своей собственной немощностью, предрассудками и бессилием перед высшим умыслом.

— Что я могу сделать, чтобы мне стало легче?

— Будь «Я Вторым», а не ищи его. И признай то, что ты всегда отрицал. Крути же колесико часов — они теперь навсегда твои. Отойти в сторону и посмотри на этого чудесного мальчишку. Что ты хочешь ему сказать? 

Подумай тщательно, возможно больше ты его никогда не встретишь.

     

* * *

     

На часах три утра. 

Я вновь прошелся по коридору общежития, в поисках себя. Я знал, что я не на кухне с тетками и стряпней, не у бабы Тони, не в гостях у соседок. Я направился в тамбур, где двое малышей играли в игры, которые были для их маленьких душ самыми важными, самыми непонятными, роковыми.

Я опасался встречи. Я медлил, и уже хотел снять часы с рук и уйти навсегда, как вдруг передо мной показался он —  маленький трехлетний я. Он смотрел на меня огромными голубыми глазами, приветливо улыбался и как будто выжидал от меня каких-то слов. Я преклонил колено. 

— Ты не виноват, — сказал я, стараясь скрыть слезы за улыбкой, которую мальчуган в будущем почти не будет видеть.

Я моргнул, улыбнулся в ответ и бросился в закуток за дверью, где проходил с моим другом и его играми тот судьбоносный август.

0

2

№4

Шелли взяла похолодевшими руками планшет. Буря снаружи усиливалась. Ветер поднимал песок и выстрелами раскидывал в стороны. Пальма возле дома пугающе трещала, пока не рухнула, надломившись. Девушка взглянула на наручные часы. Замерла. Ужасы всегда творятся в полночь.

Выключенный планшет казался таким тяжёлым, и Шелли отложила его в сторону. Чернота неба смешалась с тёмно-сиреневыми клубами расползающегося неба, нарастающего и искрящего жёлтыми молниями. Забравшись на кушетку с ногами, девушка обвила колени руками и закачалась взад вперёд. Взгляд опять устремился к худому планшету. Сердце защемило то ли от тревоги, навеянной штормом, то ли от незаконченного дела.

Гром ударил по дребезжащему окну. Взгляд - часы. Вчера осталось за полуночью. Времени ничтожно мало. Может, и вовсе нет.

Гром ещё раз попытался разбить стекло. Шелли включила планшет.

Система попросила указать свои личные данные, номер военной лицензии и уникальный код личного задания. С этого всё и началось - с личного задания.

Когда тебя с детства растили будущим исследователем временного континуума, ты перестаёшь относиться к этому серьёзно. Шелли поняла всю тяжесть возложенных на неё обязательств, когда перед ней встал выбор о жизни и смерти.

Она жила в обособленном мирке, на краю мира, а точнее – океана, на другой планете, где круглый год светило солнце в сопровождении своего младшего брата-спутника. Такие бури, как сегодня, бывали редко. Девушка никогда не знала, отчего это происходит. Благополучие было кругом, а сейчас мир треснул пополам – на белое и черное, на прошлое и будущее.

Её родители, бабушки, дедушки и прадеды жили в запасе, на секретной военной базе – закрытом городке для ограниченного круга людей, объединённых одной тайной и полезным делом. Никто и не догадывался, что в таком райском уголке сокрыта единственная в объединённых галактиках машина времени. Её день и ночь охраняли люди из городка, проверяли учёные и отлаживали механики.

Несколько именитых олигархов вкладывали огромные средства для поддержания секретных исследований, следили за новейшими научными фактами. Это приносило дополнительные деньги на информационном рынке, люди, заведующие глобальными концернами, могли продать что угодно. Чем противоречивее и скандальнее открытия из прошлого, тем дороже они стоили, а вырученные средства влияли не только на процветание отдельного бизнеса, но и благополучие всего населения государства, которое жило за счёт ускорении или снижения производства.

Шелли и других людей в военном городке это не касалось. Они полностью жили на обеспечении олигархов и выполняли порученную им работу.

Вводя код личного задания на планшете, девушка вспомнила, как получила его: её и других первоклашек согнали в естественно научный зал, где выставлялись редкие экспонаты, найденные в настоящем благодаря исследованию прошлого. На всех стеклах налеплены таблички с именами агентов, откопавших их, и всё знакомые фамилии. Тут все семьи знали друг друга по именам.

В центре зала стоял огромный котлован, а над ним - широкая труба. Из неё в любой момент выпадала запечатанная колбочка с завёрнутым посланием. Это и называлось "личное задание". Их формировала сама машина времени на основе замысловатых вычислений, после чего выплёвывала в отведённое место. За годы работы устройства котлован с заданиями был заполнен на тысячи лет вперёд. Учитель спецшколы велел каждому ребёнку схватить любую колбу, но открыть её они имели право только по окончании обучения на двадцатом году жизни. Дни и ночи Шелли носила заветное послание, как крест на груди, ожидая часа, когда исполнит долг, как её отец и бабушка когда-то. Предназначение... Она не задумывалась о смысле жизни, а взяла его с заваленного горой котлована.

Планшет в руках загрузил форму отчёта о проделанном путешествии. Шелли должна была запротоколировать всё до мельчайших деталей. Вместе с мелькнувшим светом молнии сжалось её сердце. Красивые голубые глаза, так нежно смотрящие на неё, не давали ей покоя. Их свет погас, и она не желала пережить это снова. Она не хотела его потерять.

Предназначение. Смысл. Жизнь. И смерть.

Начало положено: Шелли описала свой выпуск из спецшколы, обозначила начало летних каникул. Она остановилась, намеренно оживляя воспоминания, пытаясь понять, где совершила ошибку?

Лето. Жара. Деревья ломились от фруктов. Шелли и её подруга Джесси развалились на песке, потягивая холодный лимонад, разбавленный алкоголем. Никто не поймает – никто не узнает – рассуждали они. Думали, кому какое может попасться задание? Пузырёк в ладони Шелли, казалось, накалялся от жажды нетерпения. А, может, от жары. Вызвать их на "полевую" могли в любой момент, но был чудесный вечер, закат... Никто не работает на закате –полагали юные выпускники спецшколы.

Парни - Оливер и Диллан – подогнали к берегу яхту. Шелли окинула Дина беглым взором: красавчик – и больше ничего. Учителя ценили его за хорошие результаты, умеренное развитие, но он никогда не делал чего-нибудь выдающегося или ужасного, рос, как по линейке. То ли дело Джесси: с виду папина дочка, а в душе та ещё тусовщица. Кто таскал лучший алкоголь для таких вот вечеров? Джесси таскала. Про Оливера тоже особо не поболтаешь. Хороший парень с хорошими результатами. Единственное, чем он отличился - это решил тест на сто процентов по психологическому манипулированию в стрессовых ситуациях.

Написав ещё строчку в отчёте, Шелли снова застряла в обществе воспоминаний. Она не помнила из-за чего, но яхте требовался осмотр. Диллан грубо позвал механика, тот ковырявшегося в машине рядом с его бедной лачугой. Чёрными пальцами молодой парень переместил рабочую маску на лоб.

Сердце Шелли задрожало. Тихий шёпот не потревожил ночи. "Хенрик..."

Больше всего в военном городке она прикипела к этому уродливому, да ещё и мстительному механику. Как и ко всему обслуживающему персоналу, к нему относились с тонким пренебрежением. Но друзья Шелли издевались над ним открыто, во многом из-за нее. Никто не понимал, что ей искать в его обществе? Он был сиротой, сначала потерял мать, потом отца-механика во время несчастного случая, даже другие люди из обслуги не особо ему помогали. Друзья Шелли презирали его уродство, а она никогда не считала его уродцем. У Хенрика красивыми были только глаза, нежно-голубые. Рот вечно скривлён в напряжённую линию, широкий высокий лоб, который, к счастью, скрывали чёрные, густые волосы. Поломанный кривой нос, крупные черты лица, сам он был сутулый, перекошенный – одно плечо выше другого. Не худой и не полный. Особым поводом для насмешек служила его хромая нога, которую он частенько волочил за собой при ходьбе. В детстве её перебила здоровенная балка. Хенрик перенес кучу операций, но кости не срослись нормально, и нога развилась не как положено.

Но Шелли считала Хенрика своим лучшим другом. Они много времени проводили вместе, она лечила его ногу, когда та болела из-за непогоды или её резкой смены, защищала перед своими же собственными сокурсниками, которые любили поиздеваться над мальчишкой, неспособным погнаться за ними.

К несчастью для избалованных детей секретных военнослужащих, Хенрик был далеко не глуп и несносно талантлив. Иной раз он мог подстроить во время полевых испытаний такие ловушки своим недоброжелателям, что у тех потом надолго отпадало желание связываться с ним. Чаще его мстительные выходки походили на колкие насмешки, но иногда превращались в угрожающие здоровью курсантов ситуации. Лишь одна Шелли от него не страдала.

Услышав требование отладить яхту, Хенрик не преминул уточнить, что это не входит в его служебные обязанности. Джесси велела ему не вредничать, а когда вслед за ней Шелли сказала ему: «Ну, пожалуйста, Хенрик…», – он неуклюже встал и, хромая, поплёлся к яхте. Всё шло благополучно, пока Диллан не начал унижать эго механика, дразня его, мол, только Шелли поманила… Отчего красавчику прилетела какая-то деталь прямо в лицо.

На яхте, конечно же, никто не поплавал. Дин с Хенриком подрались, Джесси и Оливер затем весь остаток вечера и два последующих дня доказывали Шелли, какой Хенрик козёл. Однако девушка тайком ходила к парню в лачугу, обрабатывала полученные им в драке ссадины и ушибы.

Но в таком маленьком, закрытом городке тайн не существует. Матери Шелли быстро передали, с кем водится её дочь.

– Ты же понимаешь, что он.. урод? – спросила она свою ненаглядную девочку. – Не унижай себя общением с ним. Особенно перед нашими соседями.

– Я поддерживаю с Хенриком хорошие отношения – вот и всё, – спокойно отвечала Шелли. – Разве это плохо?

– А я слышала, что ты любезничаешь с ним, – заметила её мама. – Хорошо до отца ещё слухи не дошли… Давай не будем его расстраивать? Я не обязываю тебя портить отношения с этим механиком. Просто сведи ваше общение к минимуму. Он не станет обижаться, он же умный – всё поймёт.

Взрослая жизнь дала Шелли пощечину. Ей было жаль так поступать с Хенриком, но... она сделала это. Сейчас, печатая отчёт, даже оправданий себе не искала. Только вспоминала о механике больше и больше.

Хенрик, действительно, был неглуп, сам он не лез к ней, хотя в его взгляде иногда проскальзывала нарастающая тоска. Порой ему настолько хотелось её внимания, что он проделывал разные ухищрения, лишь бы заговорить с ней. От этого им обоим становилось неловко, но Шелли не теплела. Ей казалось, что так будет лучше.

И однажды, когда девушка возилась на кухне с матерью, к ней вбежал сияющий от радости Диллан. Мать Шелли поспешно удалилась, оставив их вдвоём.

–Ты знаешь, что мы поженимся? – спросил Дин, вплотную приблизившись к собеседнице, будто с личным пространством не знаком.

– Знаю, ага, – без энтузиазма ответила девушка. На самом деле, родители ей не сказали, что договорились со Стратморами о женитьбе, но у них в городке так было принято, поэтому нечему удивляться.

– Уже выучила моё любимое блюдо? – ухмыльнулся Диллан, но Шелли мягко успокоила обрадованного жениха, поспешно выдворила из дома, согласившись погулять с ним вечером по пляжу. Днём она обсуждала это дело с Джесси в прибрежном кафе, прячась от немыслимой жары.

При выходе из него, она едва не налетела на Хенрика, впопыхах сворачивающего из угла. На дружелюбное приветствие он что-то бессвязно пробормотал, не встречаясь с подругой взглядом, и так быстро, как мог, заковылял куда-то в сторону. «Ох, Хенрик, Хенрик!..» – с сожалением причитала про себя Шелли, прижимая поставленный на паузу планшет к груди. Она никогда не была достаточно внимательна. Тогда её волновали только собственные заботы. Осмысление происходящего началось намного позже. Возможно, слишком поздно.

В одну из летних ночей её разбудил отец среди ночи, и она без слов поняла: время пришло.

Всю группу выпускников вытащили из кроватей, посадили в машину и повезли в засекреченный бункер. Шелли не помнила, сколько длилась дорога, она то просыпалась, то засыпала с открытыми глазами.

– Никаких личных заданий? – вопрошала рядом с ней растрепанная Джесси.

– О чём ты? – невнятно промычала Шелли.

– Ты не догадалась ещё? Нас везут не на «полевую». Мы ничего не будем вскрывать, никаких колб – нас везут на исключительный случай.

Мысль об этом ударила по Шелли не хуже звона будильника и заставила проснуться.

Машина времени существовала в основном для исследования прошлого, но бывали случаи, когда обученных агентов отправляли в будущее, очень далёкое, чтобы уменьшить область влияния на него. А ещё есть те самые «исключительные случаи», упомянутые Джесси.

В закрытом штабе молодых людей встретила группа ученых в сопровождении нескольких солдат и генерала вооруженных сил. Их сначала повели на тестирования, начиная с проверки общего состояния, до установления мозговой активности. Некоторых ребят отсеяли и отправили домой по тем или иным причинам, остальных, кто прошёл все проверки, облачили в форму и повели в командный центр. Генерал со старшим специалистом объяснили, что ими несколько минут назад была засвечена негативная ветка из недалёкого будущего с вероятностью исполнения шестьдесят три и семь десятых процента. Мало того вероятность увеличивалась на сотую долю каждый час. Перед бывшими курсантами, ныне готовыми агентами поставили задачу: проникнуть в эту ветвь, по всем правилам исследовать её и постараться ослабить.

Основываясь на данных тестирований, учёные вызвали четвёрку друзей: Диллана, Шелли, Джесси и Оливера. Исследование будущего, особенно недалёкого, всегда сопряжено с большими рисками, поэтому для таких задач выбирались агенты с высоким уровнем эмоционально-ценностного единства. Кроме них никого там не будет, и они должны всячески оказывать друг другу поддержку и выручать в кризисных ситуациях.

Им раздали базовое снаряжение: специальные часы для сверки процентного значения усиления или ослабления ветки, напульсник на плечо со встроенной минимальной системой жизнеобеспечения и подкожный чип, который при активации высвечивал на ладони виртуальный сенсорный помощник. В него молодые люди должны каждый день заносить полученные наблюдения. Выброс из будущего в настоящее будет произведён либо во время экстренной ситуации, либо при выполнении основного задания - снижения силы ветки до сорока девяти процентов.

Когда Шелли поместили в машину времени, она не знала, куда попадёт, и что ей предстоит увидеть. Сердце колотилось. Даже вспоминать об этом было страшно.

Сначала её резко вырубило, вышибло из сознания, пока она снова не открыла глаза. Открывшийся ей мир казался невероятным, ошеломляюще фантастическим. На небе цикличным потоком носились машины и разноцветные дирижабли с развёрнутыми на них широкими виртуальными экранами, всюду стояли громадные заводы, стимпанковские дома. Из всех углов играла классическая музыка. Или что-то вроде того – Шелли не разбиралась в музыке. Она обнаружила себя стоящей на широком проспекте, где не было ни одного человека, только гуманоидные андроиды или просто разумные машины. Одна из них подкатила к ней и предложила помощь в качестве путеводителя. Шелли попросила отвезти её в парк.

За несколько мгновений робот превратился в автоматическую одноместную колесницу и предложил ступить "на борт". Разъезжая по улице города, девушка только и делала, что разевала рот. Где-то стояли весёлые, подзывающие сыграть в игры развлекательные автоматы, яркие магазинчики, карусели, лестницы, перевозящие с одной улицы на другую, с одного здание в соседнее... И ни одного человека!

Остановившись в зелёном парке, украшенном стимпанковскими скульптурами, робот высадил пассажирку и на прощание угостил содовой. Ошеломленная Шелли только проводила его восхищённым взглядом. Всякие слова замерли в её груди.

Сев на скамейку, она смогла прийти в себя и осмотреть: Шелли оказалась помещёна в собственное тело, но на несколько лет старше – десять или чуть больше. На ней было дорогое элегантное платье, руки в белых перчатках, на ногах сверкали перламутровые лодочки. Главное, на плече висела сумка. Девушка быстро осмотрела её: ничего важного, куча женского хлама, кроме удостоверения личности и пригласительного билета на ежегодный благотворительный вечер в Миднайт Плаза. Дальше Шелли проверила рабочее состояние экипировки и, убедившись в её надёжности, отправилась на площадь.

Среди дружелюбных роботов и услужливых андроидов это оказалось проще простого. Её умиляли эти разговорчивые, разъезжающие повсюду машины, их вежливые обращения, открытость. Некоторые даже дарили ей подарочки: какой-то робот оставил девушке на память один из сувениров города, которые он коллекционировал, другой – шоколадную конфету из магазинчика, третий – хрустальную булавку в виде цветка, сделанную им в ювелирном доме.

Всё же Шелли помнила о задании: узнать о будущем всё. Очередной приветливый андроид поведал девушке, что она находится в столице Эмбирика. Страна, в которой она росла, уже не принадлежит олигархам, ею сейчас правит единоличный господин, который и принёс в государство механическую революцию. С ужасом Шелли узнала, отчего на улицах нет людей: все горожане порабощены и выполняют грязную работу, помогают машинам существовать. У них нет ни прав, ни жилья, только скотские камеры в подпольях заводов, к которым они прикреплены. Жандармы-роботы следят за людьми денно и нощно, не давая им ни единой возможности сбежать.

Конечно, встреченный Шелли андроид поведал ей всё в более дружелюбной форме, он не видел, а главное, не понимал, что здесь плохого. Но она понимала, и ослабление этой ветки превратилось в её сознании из задачи в человеческий долг. Не обращая более внимания на прелести нового мира, она двинулась на Миднайт Плаза.

Здесь девушку ожидало новое потрясение: на площади вокруг построенного в центре дворца ходили и смеялись живые люди, мужчины и женщины в немного старомодных, изысканных нарядах. Она без стеснения заглядывала им в лица, чувствую себя то ли разыгранной, то ли обманутой. Выходит, не все люди порабощены? И она ведь тоже свободно разгуливает по улицам!

До самой темноты Шелли кружилась среди дружелюбных, как роботы, незнакомцев, очаровалась их счастливыми улыбками, заразительным смехом, не спрашивала их ни о чём, а пыталась почувствовать.

И вдруг среди шумного веселья, она увидела его. Случайно поймала в толпе людей притягивающий взгляд, и сердце пустилось в ритмичное танго. Девушка подалась вперёд, вытянувшись на носочках.

Хенрик сумел пробиться к ней, представ в своём новом облике. Больше не было сутулого, хромого механика: он выпрямился, подкачался, расправил плечи. Волосы аккуратно уложены, обрамляя выровненное лицо с прямым носом, изящным ртом и подчёркнутыми скулами. Уродец Хенрик превратился в привлекательного мужчину, и когда он позвал Шелли по имени, она испытала волнующий трепет в груди и животе. Она никогда не думала, что он может быть таким. Но больше её обрадовал его выразительный, глубокий взгляд, такой же, как всегда.

Весь вечер они бродили вместе по площади, разговаривая обо всём. От него Шелли узнала свою грядущую биографию.

– С тех пор, как ты отличилась на личном задании, и тебя перевели в другое подразделение, – молвил Хенрик, заглядывая Шелли в глаза, касаясь её руки, – я жил одной лишь верой увидеть тебя снова. И вот ты здесь! – губы мужчины расплылись в счастливой улыбке. До этого момента Шелли ни разу не видела его улыбающимся, он всегда ходил угрюмым и несчастным. – Я знал, я знал!.. Это всё не зря.

– Что – всё? – с любопытством спросила молодая женщина.

Вместо ответа, Хенрик привлёк её к себе.

– Хочешь, я покажу тебе город? С высоты птичьего полёта.

Остаток вечера и ночь пролетели, как сказочный сон. Шелли забыла, что это её и всеобщее будущее, в котором происходят ужасные вещи, которые нужно остановить!

Сидя на рассвете за одиноким столиком в самом высоком здании механического города, девушка расслабленно потягивала шампанское, подставляя лицо нежным лучам рождающегося солнца. Хенрик, не отрываясь, глядел на неё.

– Мы не виделись столько лет, но как будто и не расставались, – произнёс он, снова взяв старую подругу за руку.

– Всё же, если б не твои глаза, я б тебя не узнала, – посмеялась Шелли.

– Но узнала ведь! – радовался мужчина. – Ты.. почувствовала, верно?

Девушка поняла, что её застали врасплох. Она кивнула, улыбнувшись. Хенрик пылко сжал её ладонь.

– Как и я чувствовал, что однажды мы снова будем вместе.

В следующий миг он признался Шелли, что давно любит её, но жалкое положение и уродство не позволяли ему унизить девушку таким признанием. А когда красавчика Диллана выбрали ей в женихи, всякие его надежды были разбиты. Он впал в отчаяние, пока любовь к ней не победила всякие страхи и сомнения в нём. Во что бы то ни стало, он вознамерился стать достойным её, выбраться из ничтожества и бедности.

– Слава пластической хирургии! – посмеялся Хенрик. – И слава машинам! Теперь я не простой механик на побегушках у элитных военнослужащих… У меня есть свой мир, в котором я – король. Но мне одиноко без моей единственной, нежной подруги. – На мгновение мужчина замолчал, потом вскинул на молодую женщину ласковый, обожающий взор. – Ты станешь моей женой, Шелли?

И тут до девушки-агента дошла вся соль происходящего. «Мир, в котором я – король», – это не скучная метафора. Его отчаяние переросло в борьбу с миром. Жестоким, чуждым ему человеческим мирком.

– Так… правитель Эмбирика… Это ты?!

«Скажи, нет!» – умоляла Шелли про себя, но ответ был очевиден. Это он – Хенрик – создатель мира из машин, угнетатель людей.

Неприятно ошеломлённая, девушка вырвала ладонь из его руки, поднялась из-за стола и сгоряча отказала ему категорично. Взгляд упал на циферблат рабочих часов. Шестьдесят пять целых и двадцать восемь десятых процента.

Лицо Хенрика пугающе помрачнело.

– Мы будем вместе, Шелли. Это наша судьба. Ты меня полюбишь.

Не успела девушка опомниться, как за её спиной появились жандармы-андроиды с сияющими пушками наперевес.

С этого момента она была похищена Хенриком и заточена в его личном дворце. Приняв своё положение и совладав с назойливыми чувствами, Шелли перестала думать о своём друге и приступила к настоящей работе.

Она попыталась связаться с друзьями, но во дворце была установлена глушилка. Хенрик всегда был подозрительным, а уж став правителем и подавно, он обеспечивал себе лучшую систему безопасности. Договорившись с собой, Шелли решила не портить с другом отношения, иначе это могло усилить ветку. Всё зло случилось потому, что Хенрик каким-то непонятным образом захватил власть и перевернул Эмбирику с ног на голову. Выяснить «как» было куда важнее любых чувств.

Мужчина первые дни вёл себя осторожно, но со временем расслабился, поняв, что Шелли не таит на него обиды или злобы, снова стал мягок и разговорчив. Большую часть времени он проводил за государственными делами, с Шелли они виделись только за завтраками, обедами и ужинами. Свободных часов у него практически не было за исключением редких случаев, и все он отдавал возлюбленной женщине. Он чувствовал себя виноватым за то, что сделал, но не мог отпустить Шелли, сошедшись с ней после стольких лет.

Девушка узнала, каким одиноким и несчастным Хенрик был всегда, а она этого не замечала. Он никому не был нужен, даже собственному отцу. Все шпыняли его, не проявляли человеческого отношения. Никто, кроме неё. Поэтому механик с детства считал, что хороших людей в мире ничтожно мало, большинство из них в основном безжалостные, себялюбивые, эгоистичные. Всех, кто показал хоть каплю доброты, милосердия и любви к ближнему своему, Хенрик приближал к себе. Во время становления своего мира, он намеренно поместил людей в самые жуткие условия, чтобы увидеть истинное лицо каждого. Достойные люди свободно живут в Эмибирике, он дружит с ними и не терпит предательств, обид. Иные же обязаны влачить своё существование на заводах в тяжком труде, пока не научатся человечности.

– Однажды мир полностью будет принадлежать машинам, – говорил Хенрик вечером, когда они с Шелли, свесив ноги с балкона, попивали вместе вино. – Они ничего не чувствуют, не знают лжи, лицемерия. В этом плане они лучше нас. Все эти разговоры о восстании машин… Так им и хочется нас поработить, конечно! Трусливые людишки боятся за свою шкуру. Вот зачем машине раб? Она автономна и постоянно получает улучшения. К чему ей несовершенная, исчерпаемся человеческая сила? Или ещё глупость: искусственный интеллект может прийти к мысли об уничтожении человеческой расы по каким-то там причинам… Насилие – это акт агрессии. Машины не знают агрессии! Только человек решает свои проблемы убийством, войнами, геноцидом… Ни одна машина, сопоставив все факты человеческой истории не пойдёт на это. Ценность человеческой жизни определяется её наличием. Ценность машины, искусственного разума – в его полезности. Исходя из важности пользы, машина не поставит себе цель убивать. Им неведома смерть. Положим, они в курсе об отключении… А отключение – что? Оно бесполезно! Выключенная машина – хлам. Поэтому мёртвый человек это тоже хлам. Машины скорее задумаются, как сделать нас похожими на себя: логичными, бессмертными, здоровыми… Кончено, мне не дожить до того момента, как всем будет заправлять искусственный разум, но как это прекрасно… Люди бы жили в своё удовольствие. Любили, дружили.

– Но сейчас они в рабстве, да, Хенрик? – задала ему Шелли каверзный вопрос. Но мужчина ничуть не смутился, даже испустил тихий смешок.

– Я человек, как и все прочие, движимый своими.. тараканами.

– Ты говоришь, что люди должны быть добрее друг к другу. Так почему ты сам не добр к ним? Разве ты не хочешь, чтобы они стали хорошими?

– Люди не станут такими, даже если очень захотеть, – отчертил Хенрик уверенным тоном. – Мерзкий человек останется мерзким до гробовой доски. Но! Если у человека есть мозги, то с приходом нормального правителя, он изберет путь добра, потому что путь зла я им продемонстрировал сполна.

Ещё несколько дней прошло, а Шелли всё больше проникалась к Хенрику сочувствием и прежней симпатией. При всём прочем он оставался её лучшим другом, столь многое было с ним связано. Она вдруг осознала в один вечер, что он даже не держит её, всё это время никто во дворце не следил за ней, и сам Хенрик не выдвигал никаких угроз. Но мысль о побеге не показалась ей сладкой. Она хотела быть рядом с ним. 

Задание тяготило её. Сила ветки уменьшалась всё больше с каждым днём, значит, скоро всех вернут назад. Возможно, её друзья тоже вносят свой вклад в ослабление будущего. Шелли знала, что их ждёт по возвращении: они напишут отчёты, сложат их на столе перед генералом, и он отдаст единственный верный приказ – избавиться от Хенрика. 

Они убьют его! Убьют!

Как Шелли не пыталась, она не смогла выведать у Хенрика, каким образом он захватил власть в стране. Это знание помогло бы ей самой справиться с проблемой в настоящем, договориться с механиком по-дружески, но мужчина молчал, оберегая тайну даже от неё. Тогда у неё остался единственный ход: подделка отчёта. Ей было тошно думать о возвращении домой, где её ждёт свадьба с Дилланом, приторная жизнь в благополучном закрытом городке с вежливыми соседями. Но ещё невыносимее была мысль о жизни без любви, без дружбы, ради какого-то комфорта, соблюдения традиций, привычек… Она решила пойти преступным путём. Всё предусмотреть и выдать лживые данные.

– Хенрик, я могу съездить в город? – спросила она однажды за завтраком своего друга.

Тот ответил не сразу, поднял опущенный взгляд на неё. Улыбнулся.

– Конечно. Удивительно, что ты раньше об этом не спрашивала.

Шелли полагала, что в его радушном согласии может крыться подвох, но у неё не было причин быть в этом уверенной.

– Я вернусь, – сказала она, непонятно зачем.

Хенрик не ответил. Однако уйти из дворца ей удалось беспрепятственно. Протопав на каблуках пару шагов по площади, Шелли вдруг услышала позади своё имя, обернулась и не поверила своим глазам.

– Джесси?!

Добежав друг до друга, они затем поспешно уединились в тёмном закутке. Полутоном Джесси поведала о своих приключениях в этом месте, с новостями от Оливера и Дина. Им повезло много меньше Шелли. Диллан оказался запертым на одном из органических заводов, поддерживающих жизнь андроидов, а она и Оливер работали прислугами во дворце. По большей части им удалось собрать ту же информацию о мире, что и Шелли, но никто их них не видел правителя Эмбирики. Оказывается, Хенрик никогда не показывался на людях, скрывал свою личность, только приближённые знали его в лицо. Несмотря на жалобы Джесси о своей тяжёлой жизни в качестве рабыни, Шелли ужасно обрадовалась, что она одна столкнулась с Хенриком. Это облегчала ей задачу в подделке истинных данных о будущем.

Где-то недоговаривая, где-то привирая, Шелли поделилась своим опытом с подружкой, сказала, что правитель доверяет ей, и что скоро она найдёт способ ослабить ветку до минимального значения. Джесси успокоилась, и они благополучно разошлись.

Но в этот же день всё полетело в пропасть, когда началось адское восстание. Диллан не сидел, сложа руки, и стал лидером всеобщего возмущения. Каким-то образом ему удалось перепрограммировать некоторых андроидов и поставить на свою сторону. Когда он пришёл с немыслимой толпой разъяренных людей к дворцу, Хенрик с Шелли были там. Механик всеми силами пытался сдержать восстание, но дорвавшийся Диллан ценой тысяч человеческих жертв пробрался внутрь. Каким же было его удивление, когда он узнал в правителе Эмбирики Хенрика, а в молодой женщине, что стояла рядом с ним, свою невесту.

– Ты?! Это был ты, уродец? – гневно бросил Дин.

Механик не стерпел оскорбления. Началась драка.

– Хенрик! – завопила Шелли, и механик остановился, тут же получив удар ножом в самое сердце.

Не успела девушка закричать, как её резко выбросило в настоящее. Ветка оборвалась. 

Всё пропало. О Хенрике теперь знал ещё и ненавистный ей Диллан. Пока они все торчали в медицинском диспансере, проходя медицинское обследование и психологическую адаптацию, Шелли обдумывала дело. Она едва не плакала от горя, но отчаяние вызывало в ней борьбу.

Благодаря отцовским связям, ей разрешили на один день уйти домой, где она сидела с планшетом в руках, наблюдая страшную бурю. Времени мало. Его совсем не оставалось.

Едва шторм утих, Шелли сбежала из дома через окно, босая бежала по мокрому песку к бедному жилищу Хенрика. Он не спал и страшно перепугался, когда она ворвалась к нему, тяжело дыша. Взглянув в его красивые глаза, Шелли разрыдалась и бросилась ему не шею. "Прости мен, Хенрик!"

Успокоившись, она выложила ему всё. Он слушал молча, а когда Шелли закончила, горько заплакал. Велел ей не идти на государственное преступление ради него, сказал, что не хочет расстраивать её и становится мерзким рабовладельцем, и сам решил уничтожить своё изобретение.

Шелли спросила, что же он сделал? Хенрик достал из кармана светящуюся сферу в металлической тюрьме. Это была душа машины. Благодаря этому сгустку энергии любой робот, кукла или компьютер обретали способность сознавать себя, общаться и дружить. Едва механик занёс над изобретением молоток, Шелли мягко остановила его.

– Не надо, Хенрик. Оставь. Каникулы кончились... Нам нужно будет что-то во взрослой жизни. 

Утром ошарашенные жители городка не могли найти Хенрика. Яхты на берегу тоже не было. А через пару часов в комнате Шелли нашли её лицензию, невскрытую колбу с личным заданием и горящий планшет с одной единственной надписью в отчёте: "В будущем обнаружена любовь".

№5

Ярко-оранжевый кленовый лист, лежащий на черном асфальте, был насколько вызывающе красив, что Лерка забыла, куда шла и принялась доставать фотоаппарат. Он был надежным спутником во всех её прогулках, поездках, и в последнее время она его брала с собой, даже когда выходила в ближайший магазин! Фотографом она стала в 18 лет, когда поняла, что художника из неё не выйдет, что не получается ей передать красоту, которую видят её глаза, с помощью кисточки и красок. Тогда она устроилась в офис уборщицей, чтобы заработать на свой первый фотоаппарат. С тех пор они не расставались, и хоть за прошедшее время появились куда более совершенная техника, ей удавалось с помощью своего старенького создавать почти шедевры! Лерка стояла и глядела на лист, он манил её своей красотой, и она предвкушала, какие можно сделать красивые фотки. Достав камеру, она принялась фотографировать с разных ракурсов, сверху, сбоку, потом она встала на колени, ветер немного передвинул лист, и стало ещё интереснее. Прохожие обходили склоненную Лерку. Но одна женщина, не заметив ее, споткнулась об Леркины кроссовки и чуть не упала. Лерка вскочила и принялась извиняться.
- Простите, я вас не заметила, - сказала женщина - Я вас не ушибла?
- Нет-нет, это вы извините меня – стала извиняться Лерка -, я увлеклась.
- Вы фотографируете этот лист? Он очень яркий, красивый. И фотографии должны получиться хорошие. Можно посмотреть?
Лерка показала ей фотографии, они разговорились, а потом женщина спохватилась: - Вы знаете, у меня для вас есть отличный подарок. Я хочу пригласить вас в нашу новую клинику. Она только сегодня открылась, и у нас проводится акция – бесплатная диагностика всего организма. Лерка сникла. Всё так хорошо начиналось, а теперь задушевный разговор свёлся к навязыванию ненужных услуг.
– Спасибо, спасибо… - забормотала она – но я себя прекрасно чувствую и мне ничего не нужно.
- Вы не понимаете – стала убеждать её женщина – это совершенно новая, уникальная методика. За час вас полностью обследуют, и всё совершенно бесплатно.
Почему-то Лерка ей подчинилась. Позволила увести себя в соседний дом, подписала кучу бумаг, рассказала нескольким врачам про все свои детские болезни, сделала УЗИ и ещё кучу непонятных процедур. И через час, измученная, она сидела в коридоре, недоумевая зачем она это всё делает. Симпатичная девушка принесла ей кофе. Лерка смотрела по сторонам, отмечая про себя, что клиника со вкусом оформлена, всё тут свежее, чистенькое. Наконец, её позвали в кабинет.
- Ну, что там в моём организме, всё в порядке? – пошутила Лерка. Миловидная доктор улыбнулась ей, но в её глазах вдруг промелькнула жалость.
- Вам нужно пройти ещё одно обследование, но здесь, не у нас. Я дам вам направление на Песочную.
- А что там? – спросила Лерка - ваш филиал?
- Там онкодиспансер – тихо сказала врач.
- Что-что? – спросила Лерка, глупо улыбаясь.
- По результатам нашего обследования мы подозреваем у вас рак поджелудочной железы.
Слово «рак» ударило Лерку по ушам. Горло сжал спазм, а сердце стало колотиться с невероятной скоростью.
- Что, что?? – ещё раз спросила она.
Доктор встала, налила стакан воды и протянула Лерке. Потом ласково положила руку на плечо и сказала:
- Сходите к ним, может быть, мы ошибаемся. Я буду этому очень рада.
Лерка шла домой на ватных ногах. Приступы страха сменялись каким-то тупым равнодушием. Дома первым делом она, конечно, бросилась к компьютеру. Но чем больше она читала, тем хуже ей становилось. Это слово продолжало стучать у неё в голове как будто многотонный колокол. Она не знала, что ей делать дальше. Ей хотелось с кем-то поговорить, но она не знала с кем. Родители далеко, в другом городе, и пугать их по телефону неясным диагнозом было бы глупо. Это она понимала даже в своём отупевшем состоянии. Звонить подругам она не хотела, потому что они не знают, что ей сказать, это она знала точно. А если что-то и скажут, то это не то, что она хотела бы услышать. Она пошла на кухню и долго рылась в своей аптечке. Ей хотелось принять что-нибудь, чтобы заснуть, потому что думать она больше не могла. А делать до завтра было нечего. Но в аптечке не было ничего подходящего. Она стала судорожно рыться по шкафам и в дальнем углу нашла бутылку водки. Залпом выпила стакан, и ком, сжимавший её горло, наконец исчез. Слёзы градом покатились из глаз. Через час, совсем обессилев от рыданий, она повались на кровать и заснула тяжёлым сном безо всяких сновидений. Солнечный луч разбудил её, она ему по привычке улыбнулась, потянулась, но вдруг в её памяти всплыло слово «рак», и страх охватил её с новой силой. «Я никуда не пойду. Я никуда не пойду. Я никуда не пойду.» - твердила она себе одно и то же. Она вдруг вскочила и принялась лихорадочно рыться в ящике комода, где были спрятаны все её сбережения. Вытащила деньги и принялась их пересчитывать. Всё время сбивалась, начинала сначала. Наконец она досчитала и поняла – ей хватит на билет до океана, на три месяца безбедной жизни. А больше ей и не нужно. Она уже представила себе, как она будет сидеть и смотреть на океан, а волны будут лизать пальцы её ног, и это будет восхитительно. А потом… потом она умрёт. Но вдруг перед её глазами всплыло лицо её любимого актёра, который умер от той же болезни. Как он боролся до последнего, и до последнего верил, что он справится. Она встала, надела куртку и вышла. Её фотоаппарат впервые за несколько лет остался дома…
Прошла неделя. Лерка сидела в кабинете доктора и с напряжением вслушивалась в его слова.
- К сожалению, ваш диагноз подтвердился. Но вам невероятно повезло, у вас самая ранняя стадия. Обычно на такой стадии этого не находят. Если мы немедленно начнём лечение, у вас есть очень высокие шансы. Благодарите Бога, что Он отправил вас в эту клинику, и что они нашли опухоль сейчас.
Лерка шла знакомым маршрутом, держа в руках адрес той клиники, где ей провели первое обследование. Она хотела найти ту женщину и поблагодарить её за то, что в тот яркий осенний день она споткнулась об неё. Лерка открыла тяжёлую дверь и вошла. Девушка на ресепшн ей приветливо улыбнулась:
- Здравствуйте, чем я могу вам помочь?
- Здравствуйте, я хотела бы увидеть женщину-промоутера. Неделю назад она привела меня в вашу клинику и, возможно, тем самым спасла мою жизнь.
Брови девушки поднялись от удивления. – Промоутера? У нас никогда не было никакого промоутера. Всю информацию о клинике, об акциях и процедурах мы распространяем только через интернет. Девушка, вам плохо?..
Прошёл год. Лерка сидела на берегу океана, щурилась от яркого солнца, а ласковые волны лизали пальцы её ног. Рука лежала на любимом фотоаппарате. Она сняла платок с головы, и ветер ласково обдувал ёжик её отрастающих волос. Она была счастлива.

№666

#Я_в_игре

Посвящается моему любимому ЛехеКОТу!

Встретимся в аду.

Что-то цепью за мной волочится

Скоро громом начнет греметь

Как мне хочется, как мне хочется…

Потихонечку умереть

***

- Леха, прыгай.

Шумное улюлюканье диктора.

Парень в кадре подошел к краю, постоял несколько секунд, усмехнулся через плечо тем, кто сомневался, что он решится… и прыгнул.

У него получилось махнуть через парапет.

КРИК…

Плюх.

Глухой хлопок о землю.

- п****ц!!! Красавчик, бро.

Экран погас.

А вот теперь тишина, разбавленная жужжанием надоедливой мухи, которая усердно пытается проломить голову об окно.

Он снова включил запись на телефоне, с треснувшим заляпанным экраном, уже раз пятый или седьмой за сегодня. Опять все тот же призыв «лехапрыгай», потом взгляд через эту дурацкую челку, потом худое тело сгруппировывается и «прыг», хлопок стал громче, крик более душераздирающим, а ликование снимающего злораднее.

Потом все заново, сызнова, вновь и на реверсии, других слов описать замкнутый лимб уже не найдется.

И каждый раз он отмечает что-то новое. Волосы челки чуть чернее чем были один просмотр назад, или эта наглая, бросающая вызов и жизни и смерти ухмылка - наглее. Всюду есть преувеличение.

И эта необъяснимая жажда познания докопаться до истины. Почему? Почему именно он?

- Что делаешь.

Это не был вопрос, после случившегося они перестали разговаривать как следовало бы разговаривать в нормальной семье.

- Хватит уже пересматривать, - строго сказала жена. Но в ее голосе все равно было различимое дрожание. Любое напоминание «лехапрыгай» и перед глазами вновь всплывает та картина.

- Будто сама не пересматриваешь.

И то верно, пересматривает. Особенно бессонными ночами, когда снотворное не вызывает никакого эффекта.

Муж спит в гостиной, она в своей, когда-то их, комнате. Наверное, в такие моменты, брак трещит по швам и у них уж точно нет ничего общего. А живут они вместе потому что, ну, а что еще делать?

- Когда ты выйдешь на работу? Уже три месяца…

- Ага.

Отрешенные вопросы и ответы, они даже не особо хотят друг друга слушать.

Он сидел в кресле, отстраненно смотрел в одну точку и монотонно поглаживал пальцем экран телефона, пытаясь осознать в своей жалкой жизни, какую ошибку совершил? Был ли плохим отцом? Была ли она плохой матерью?

***

Лето…

- Ой, Леш, покажи, - заинтересованно произнесла она, заглянув сыну через плечо.

Обычное утро, отец собирался на работу, мать вроде бы тоже куда-то собиралась, Леха сидел рисовал.

- Красиво, слушай, - потрепала сына по голове. – Это кит?

- Ага, - отстраненно произнес парень, продолжая то тут, то там подчеркивать детали и тени на рисунке.

- Я в игре, - прочитала она по слогам, сощурив один глаз. - Всегда говорила, что тебя надо отдать в кружок по рисованию, - кинула нахмуренный взгляд в сторону отца, не обращая внимания на надпись. – Говорила?

Парень пожал плечами, будто ему все-равно.

- И чо? Рисуночками себя кормить будет? – нашелся глава семейства.

Леша продолжал рисовать, натянув наушники, заглушив монотонную утреннюю суматоху.

- Хочешь со мной в магазин сходить? Поможешь, - не унималась мать, пришлось снова снять наушники.

- Ну…

- Или хотел погулять?

- Да.

- Алексей, - настороженно спросила она. – У тебя все в порядке? Ты выглядишь уставшим.

- Просто встал рано, - он снова пожал плечами, жест, чтобы отъебались и оставили в покое рисовать китов.

- Ясно, тогда полежи.

Парень томно вдохнул, что-то буркнул под нос и поплелся в свою комнату шмыгая тапочками по полу.

- Ноги поднимай, дед, - рассмеялась мать, но в ответ лишь хлопок двери.

Воцарилась тишина. Отец дожевывал бутерброд, запивая попутно горячим кофе. Мать с неохотой и кряхтением, так свойственным немного полным женщинам за пятьдесят начала убирать со стола.

- Вот, что я ему сказала? – грустно спросила она.

- Ну, у него такой возраст.

- У тебя на все один ответ, - она включила воду и принялась мыть посуду.

- Ну, это... Девочки, друзья, гулянки, а ты парня в магазин зовешь. Мамаша, - отец улыбнулся широко, обнажая немного пожелтевшие зубы. – Оставь парнишу в покое. Приеду сегодня раньше, вместе сходим в твои магазины.

***

Все начиналось с китов, как ему тогда показалось. Кит – отправная точка длинной игры, которая затянулась на несколько месяцев. Это сейчас принято говорить: ведь все так предельно ясно. И психологи эти, сволочи, как один. У мальчика – депрессия, недолюбили, недодали, недовоспитали, вот и случилось то, что случилось. И ведь все такие правильные, умные, что просто вот ТУТ уже сидят!!!

От этих мыслей он сжал кулаки и стукнул по подлокотникам кресла.

- Твою мать!

Недолюбили. А их в детстве долюбливали? А время тогда ой какое тяжелое было, тем более никто никогда ни о какой депрессии не знал. Во всем виноват интернет, дурное влияние и кучи других причин. Должен же быть кто-то виноват?

Так вот, первый кит поселился на руке, сначала ручкой, потом он процарапал на коже, расковырял иголкой. Надел ту велосипедную маску с черепом, которую выпросил ко дню рождения и сфотографировался, показав вендетту. Видно по прищуренным глазам, что он улыбался.

Вид крови, даже малой капли, даже разводом – уже неприятно. Вид крови своего сына – это наказание, но улыбка на лице парня, хоть и скрытая повязкой, только провоцировала всматриваться в порезы, изучать их глубину, представлять, как ему было больно, а может и не было. У подростков же отсутствует чувство самосохранения, или что там ученые доказали?

Потом еще один кит начал прорисовываться на стене. Они купили ему краски, акрил. И вот сын, вооружившись кисточками, чипсами и наушниками весь вечер провел перед стеной занимаясь исключительным вандализмом.

- Зато не курит! – вовремя подметила жена. – А рисует красиво.

Тьфу ты тупая баба, ни черта не смыслит.

***

Был еще тот случай, тем же летом, когда ночной поход в туалет – стало привычным делом. Стареющему организму нужен особый уход, стареющему мужчине необходимо оставаться мужчиной и о его болячках никто не должен знать, особенно жена. А там будь что будет.

Свет в комнате сына горел и вырывался полоской из-под двери, играла музыка, на часах где-то пол пятого, еще темно, но уже не так, как глубокой ночью, дело двигалось к рассвету.

Входить без стука – отличная возможность засечь отпрыска за неприличным. Наверняка же порнуху смотрит. Вот! Тот самый момент, когда отец должен серьезно поговорить с ребенком о половом взрослении и рассказать ему о том, как важно что-то там соблюдать. Не дай бог это гей порно, а если да? То как быть?

Дверь распахнул, но не шумно.

- Леха! - строгим шепотом. – Ты чо не спишь?

Играла музыка, какая-то уж очень непохожая на музыку, шумы, переходы, цокания и чей-то протяжный стон, будто на ненастроенной гитаре тянут одну струну. Куда ему до современной музыки?

- Я тебя разбудил? – спохватился Леша.

Сын сидел в трусах возле компьютера. Все окна он свернул и был немного взволнован. Конечно, папаша появился как гром среди ясного неба.

- Не, - быстро нашелся ответом отец. – А ты чего?

- Ну…

- Порнуху смотришь? – рявкнул он.

Леха похлопал глазами и выдавил из себя какое-то подобие улыбки.

- Э… не, - протянул он.

Отец постоял в дверях, даже немного расстроившись, что не удалось поиграть в отцов и сыновей в пять утра. Приняв старость как данное, приняв все свои проблемы проблемами, а не приключениями, со вздохом, но сказал:

- Выключай и спать.

***

На стене в комнате сына огромный кит завис будто в невесомости. Рука не поднимается закрасить или завесить картиной, например. Возможно когда-нибудь они сядут с женой уже совсем старые перед этим чертовым китом. Немощные и дряхлые как сама немощность и дряхлость и предадутся воспоминаниям:

- А помнишь…?

И после помнишь, сразу последует целая куча разных историй реальных и нет, гиперболизированных, приукрашенных с разных сторон всякой мишурой.

Но это случится только в том случае, если они сами доживут до старости. И вообще продолжат контактировать друг с другом.

- Ты бы к урологу сходил, – она выдернула из размышлений, ее лицо будто нависло над ним, так постаревшее и за эти три месяца, с сединой на голове, еще больше располнела, но стала злее. И ее этот уролог прозвучал как-то очень грозно.

- Откуда ты знаешь?

- Я глухая что ли?

- Ну, схожу.

Да оба глухие, если честно. Ко всему, даже к такой белой правде, такой серой реальности и красным… помидорам.

- Понимаете, ваш Леша, он. Ну как бы в последнее время не уделяет должного внимания учебе. И стал как-то витать в облаках, - говорила классная руководительница на собрании, то и дело сверяясь с журналом отметок. – Вот, например, по английскому языку три двойки получил за четверть, а до этого же у него была хорошая успеваемость. Может быть вам стоит отправить его в лагерь? Ну, или в санаторий, - она еще поправляла очки и очень раздражала этим.

Ненавистные очкарики.

Мать тогда сидела пунцовая от злости и непонимания. Ведь эти чертовы оценки так много значат. Или наоборот, они нихрена не значат. Но двойка звучит очень обидно, гораздо приятнее слушать, что у ее сыночка все хорошо.

- Следующий год – выпускной. Пусть Алексей отдохнет на каникулах и с новыми силами приступит к занятиям.

- Ну, он… - с одышкой заговорила она. – Он хороший мальчик.

Училка улыбнулась и даже погладила ее руку.

- Я же не говорю, что он плохой мальчик, - рассмеялась она. - Просто стал несколько рассеян. У него всегда отличное поведение! Уверяю вас. Даже вот Анастасия Максимовна,

по русскому преподавательница, говорит: «ну не могу я ему тройки ставить, так жалко». Наймите репетиторов. У ребят возраст такой, сложный.

А вечером уже разговор. Неумелый, будто они с разных планет.

- Алексей, - строго сказала мать.

- Леша, - добавил отец.

- Алексей, - повторила она строже. - Что случилось?

Они сидели в гостиной и смотрели какой-то фильм и как всякий разговор в их семье этот тоже начался спонтанно.

- Эм, что?

- Я была на собрании, что с оценками?

Парень пожал плечами, с неохотой посмотрев на родителей.

- Я тебе твою дурацкую челку отстригу, глаз не видно, - сказала мать, не зная к чему еще придраться, поражаясь такому безразличию со стороны сына.

- Нет у нас денег на поездки и лагеря, понимаешь? Надо учиться, мы все учились как-то! Ты уже взрослый парень, Алексей.

- Хорошо, - смиренно произнес он.

Да есть у тебя яйца? Подумалось отцу, и он решил встрять и показать всем жене, сыну и всему миру как нужно воспитывать детей.

- И с играми своими завязывай, все возле компьютера сидишь, все лето решил так просидеть? Друзья-то у тебя вообще есть?

Друзей как это ни странно было много. Гораздо больше чем того требовалось нормальному ребенку. Он всегда был у всех на виду, на хорошем счету и на первом месте в телефонном списке.

Его социальная сеть разрывалась от количества мертвых душ, цифра давно перевалила за тысячу. И все эти нули и единицы каждый день отравляли жизнь.

***

Почему кит?

История проста как пять пальцев. В животном мире, киты – социальные животные. И если один кит заплывает на мелководье, он от страха смерти посылает своим сородичам сигналы, чтобы те его спасли. Ну киты, значит, недолго думая порываются на благое дело и сами того не ведая заплывают на мелководье. Так один кит обрекает на смерть других.

Возвращаясь к креслу, отец стал понимать чуточку больше чем понимал три месяца назад. И ведь как мерзко-то а?

Там еще передача была про это:

- Группы смерти: Синий Кит, Тихий Дом, Дверь в лето, Разбуди меня в четыре двадцать. Вымысел СМИ или реальная опасность, которая угрожает вашему ребенку? Оставайтесь с нами после короткой рекламы…

- Подожди не переключай, - сказала жена.

- Да бред это все, - отмахнулся он. – Давай лучше новости.

Далее следовали разговоры и рассуждения о политике. Сидя на диване они доказывали друг другу истину.

В новостях же всегда говорят правду, о том какие все вокруг плохие, а они одни хорошие. В хорошее верится лучше, человек сам волен выбирать для себя ту правду, в которую он яро уверовал.

Они смотрели телевизор, даже не думая о том, что в этот самый момент в комнате их сына поселился демон. Они смотрели сраный телевизор и покрывались пылью, паутиной и плесенью. И даже в тот момент, когда безмозглая машина каким-то усилием вселенной предложила им обратить внимание на сына, они предпочли оставаться глухими.

***

Это поздний ребенок и брак тоже поздний. Они вообще были друзьями и долгое время не могли найти вторую половину. В их жизни не было той любви, о которой хочется рассказывать всем. Сначала это было сожительство от нечего делать, с таким же успехом могли завести собаку. Если бы не финансовый и квартирный вопрос.

Потом у них вроде бы и промелькнул какой-то намек на химию, они даже сходили в кино пару раз, а вскоре махнув рукой расписались и зажили.

Пережитки прошлого, два одиночества, которые потом породили еще одно.

Да не, были у них и хорошие моменты в жизни и детство у Лехи прошло неплохо. Каждое лето ездили куда-то, в деревню, пару раз на море и потом еще в санаторий. Все по канону среднестатистической семьи.

- Я уволился, - вдруг сказал он.

Потому что бесили слова поддержки. Особенно эти: «крепитесь», от самых мать их счастливых людей, полноценных семей и ебанных во все щели… он уже и забыл кого там хотелось выебать… все из-за зависти.

Затрахали уже эти расспросы, как бы неудобные и в то же время, окружение пытается помочь. Их даже приглашали на передачу. Но они отказались. А что бы они им сказали?

- Мы рады, что с вашими детьми все в порядке. Дай бог им счастья, здоровья и боже упаси, что с ними случится такое же, как и с нашим, любимым, единственным Лешенькой.

И они оба заплачут откровенными соплями. Ведущий предложит им воды, они возьмут и начнут рассказ с привычных слов:

- Мы не знали…

- Ну, уволился так уволился, - безразлично ответила она, поливая цветок из старой бутылки. – Я поработаю.

Это была единственная благодарность, на которую она снизошла сейчас. Нельзя устраивать скандал, только потому, что оба морально уничтожены. Есть вещи куда страшнее отсутствия денег.

***

По бескрайнему океану плывет синий кит, он открывает дверь в лето, хочет проснуться в тихом доме, хочет проснуться в четыре двадцать.

Снова это дурацкое видео. Которое карой теперь будет преследовать их в интернете.

- Леха, прыгай.

Оператор этого самого страшного фильма ужасов в их жизни так и не был найден. Он запостил видео последних секунд жизни их сына в интернет, на многих сайтах, и они как вирус распространились по всему виртуальному пространству.

Очевидцев тоже не нашлось. Голос ликующего не распознать, даже по возрасту. Дело передали каким-то там экспертам, а Леха прыгнул.

Он не снял тело после прыжка и на этом спасибо. Хотя кадры укрытого простыней сына до сих пор перед глазами. Перед глазами и гроб. И еще эта фотка где Лешке три года, и он в трусах и в солнечных очках отца, которые в половину его лица, гримасничает. Смешнючий такой.

Отец сидит в комнате сына, в кресле напротив стены где нарисован синий кит.

Мать тут же поливает цветы, которые и не растут больше, потому что она превратила землю в болото. В комнате стоит вонь от гниющих растений. Открыть окно проветрить не хватает сил, иначе вместе со сквозняком уплывут воспоминания.

И замкнутый анабиоз, который сопровождается песнями китов.

У их дверей они находят цветы, плюшевые игрушки и проклятия. «Горите в аду свиньи», сатанинские символы и нет конца этому наваждению. Его фотография с порезом на руке стала иконой подростков и нашла своих глупых подражателей. Его последний крик, наполненный болью и страхом, наложили на одну из тех жутких мелодий.

Самое страшное – это возведение в культ. Их сын стал героем, он приобрел последователей. Их мрачный принц, уплывший в лето на горбе синего кита.

***

#Я_в_игре

В четыре двадцать утра они сидели возле компьютера в комнате Лехи и ждали ответа кураторов.

№7

За дверью

Протяжный вой насосов и хлопок , разбудили спящего в пожарном отсеке Бруно. Заныла сигнализация контрольной системы и  механизмы постепено прекращали свою работу. Бруно по винтовой смерчем влетел в рубку. Подбежав к мигающему пульту управления, выключил сирену. Наступившая тишина немного озадачила Бруно. Месяц  вахты, на ледопроходном зонде Джерил Четыре, не самом тихом объекте на земле, отучил Бруно слышать тишину. От внезапного пробуждения и стремительности действий, помутило и сердце было готово вырваться из десен. Бруно упал в кресло и запросил иньекцию вивалити. Месяц назад, прямиком с буровой вышки в Северном море его вместе с приятелем зафрахтовали сюда. Десять чудо-юдо машин бурило толщу арктических льдов. Три дня на подготовку и Бруно управляет несложным земснарядом запущеным на поиски горючего.
  Допинг привел Бруно в боевое состояние. Бурение на автопилоте не приветствовалось но и не запрещалось, а остановливать машину на время сна и не стать первым дошедшим до нужного разреза не хотелось. Но раньше все сходило. Тем более что так поступали операторы других Джерил. Мониторы системы слежения транслировали картинку нижних дисковых резцов. Они были залиты маслом, которое продолжало струиться из правой руки манипулятора. Бруно чертыхнулся и открыл шкаф. Термобелье и скафандр были надеты в нормативное время. Премия первоткрывателя плавно ускользала от него. Спустя три минуты, он уже позировал фронтальным камерам Джерила. Колодец уходил вертикалью непроглядной темноты и тишины. Одинокой живой фигуре, сопутствовало лишь собственное дыхание." Пора работать, хватит натюрмортов". Масло иссякло в порванной артерии машины. Бруно ловко, открутил поврежденный шланг  и тут, Джерил шевельнулся, моргнув прожекторами. Бруно показалось что он чувствует на себе чей то взгляд. " Бред, то гидравлика сжиматеся, обратные клапаны не везде сработали видимо". Но вопреки, успокоительным рассуждеениям, поверхность под ногами Бруно пришла в движение. " Самопроизвольный пуск?!", правда острым звонком отдала команду бежать в кабину, но подскользнувшись плюхнулся в черную жижу. Ботинок был тут же схвачен одним из клыков диска и Бруно, мгновено был утащен в жернова. Растерянность и премия поперемено маячили в его угасающем сознании...Премия, деньги, юг, море, невеста, две невесты, три, четыре ... Испуг осознанной  необратимости  происходящего, сжег открыточные виды с пальмами. Багрово-черная, томная тишина накрыла летним сном.
    - Вот цветочек, лалала, аааап. А вот еще один. лалала. Сплету веночки. Один для мамочки, другой для братика ...
  Голос пробудил Бруно.  Песок захрустел на зубах. Он попытался открыть глаза, но не смог, так  как и они были полны песка. Услышав плеск воды, Бруно пополз в том направлении. Лишь спустя четверть часа зрение вренулось к нему. Он сидел нагишом на пустом пляже .  Рядом с ним сидела тучная женщина, так же голая, с ужасными язвами на ногах и по детски лепетала собирая в ладони песок и запуская его вверх. Видимо она и закопала его. Кроме воды и серого песка в округе не было ничего до самого холма. Холма? Бруно с трудом, встал, ноги как ватные, но изумление и постепенно приходящие воспоминания придали ему сил.  Холмом оказался Джерил, который привествовал его миганием ламп и видимо приблежался. Бруно было посторонился, но внезапная вспышка гнева, перекосившая его лицо зачерпнула горсть песка и запустила в махину.
       - Долбанная железяка, ты что натворила? Где я?
     - Ешть аколо унде ыць есте локул - ответил Джерил
  - Чего ? Чего? - ошарашенный Бруно, безбоязнено приближался к машине и с каждым шагом ему становились понятны звуки произнесенные Джерилом.
- Мое место тут? Что это за место и где моя одежда?
- Аичь е вара, вара висурилор тале. Ши най невое де хайне аичь.
  - Лето? какое то холодноватое лето. Мое не было таким серым как эта вода песок и небо ... Стооп! я голый на пляжу с гниющей теткой говорю с машиной которая меня порубила в фарш, это что правда?
  - Ынтокмай.
Бруно сел на песок, трехэтажная махина опустилась рядом и тетка подползла к ним.
   - Мне страшно, отведите меня домой .
- Да где теперь тот дом?.. АА? Джерил, в какую сторону мой дом?
- Каса та е ын суфлетул тэу.
- Не надо мне тут философию разводить. Ты вообще тупая железяка... - женщина заплакала, всхлипывая дрожа губами, словно карапуз - С ней надо что то делать. Скорую вызови или кого там.  У тебя ж есть экстренная связь. Связь. Точно. А ну пригнись я влезу в тебя.
Джерил встал, отошел и выпал. Просто так выпал за край песка.
  - ЭЭЭй ! Ты куда пропал?
Бруно побежал к тому месту куда исчез Джерил, но песок стал возвышаться и ссыпать юношу обратно.
- Что б тебе пусто было ...
- доомой хочу домооой - заныло рядом
- О боже, может теб и конфету еще?
- Конфету, дай конфету , дай дай дай
- Ааа, вот оно мне надо было - Бруно отстранился подальше от подползающей женщины. и только тогда заметил приблежающуюся фигуру в черной мантии и белой маске. Но чем ближе подходил незнакомец тем отчетливее становился его портрет, динные волосы из под короны, вышитая золотом накидка, усы над улыбкой и меч на правом боку без солнца слепил. Но когда он подошел вплотную и обдал Бруно жесточайшим перегаром, то оказался невысокого роста мужичком, в заношеной робе и весь измазан углем.
- Ты то еще кто? - спросил Бруно
- Я? кхм , я кочегар Юрка. Сейчас рядом с тобой. А когда подальше был, я был Этьенлегран, государь почившего народа. А когда совсем далеко так то маской смерти наряжался, той самой что с крестоносцами в шахматы играла.
- Я бы выпил . 
- Я бы тоже - кивнул Юрка, достал из мешка угольную пыль посыпал кругом и женщина стала заползать в мешок, сбиваясь в ком словно червь. Юрик закинул мешок на плечо.
- Ну, я пошел, бывай служивый.
- Постой, а как же я? выведи меня отсюда.
- Никак нет, тут твое место. Тут твое лето и тебе летопись пескам этим вести.
- Стой Стой - но от Юрки остались лишь следы на песке..- вот же хренотень.  И жрать охота.
Следуя этим словам, кругом начало темнеть, жиреть, шерстеть. Огромный рыжий кот выкопав ямку сел срать. Покончив с этим делом, довольно мяукнув сел умываться. На мяуканье пришаркали ноги и рот прошамкал :
- Опять нагадил, зараза. На то и жизнь. И сухие, в старости жил, руки открыв окно высыпали песок на улицу в снег.

0

3

№8

Дима отвел в сторону ветвь плакучей ивы, а за ней оказались все те же новостройки, и все те же свежие посадки были окрашены в октябрьские цвета. 

Я уж было подумала, что ошиблась местом. Правый берег Речицы за десять лет обзавелся кварталами девятиэтажек, а на берегу оврага, между двумя старыми дубами какой-то мужичок жарил субботний шашлык.

— Анна, вы меня расстраиваете, — пожурил Дима. — Где же ваша изобретательность, за которую я вас полюбил и покорно позволил увести себя в сети брака?

Я обошла иву по кругу, единственную на моей памяти иву на окраине Железногорска, и тоже приподняла скорбную ветвь, похожую на арку.

Чуда не случилось.

— Дим, клянусь тебе. Солнце. Трава. И никаких уродских домов.

— Факир был пьян, — а мы были не просто пьяны, а веселы и упороты после папиной наливки, и поэтому потащились в кедах и без курток, под накрапывающим дождем, через четырнадцатый микрорайон и всю дорогу ржали табуном. — И фокус не удался. Пойдем-пойдем. Любимая теща, которая блинами не накормит, собиралась печь пироги по случаю моего приезда. 

В последний раз я оглянулась с затухающей надеждой, но осенний пейзаж не изменился, не превратился по мановению ока ли, руки ли, а может, волшебной палочки, в пейзаж моего детства, и показывать стало нечего.

Дома мама поставила перед Димой тарелку пирогов с капустой, горку горячей картошечки и обжигающие купаты.

— И где бродили по такой холодине? — с трудом отходя от рабочего тона, интересовалась она.

— По местам боевой славы, — отвечал за меня Дима, успевая жевать и говорить. —  Плато Разбитых коленок, роща Спасительного эскапизма, задворки Первых поцелуев.

Мама не знала, что такое эскапизм, и потому спрашивала просто:

— К Речице спускались? Сходите ещё за одиннадцатый микрорайон, у нас там недавно святой источник вырыли, все молодые к нему ходят.

— К Артёму я его водила, — предчувствуя поток экскурсионных советов, созналась я.

— Ах, к Артёму…

— Мы ходили к Артёму? —  Дима встрепенулся.  — А я и не понял. А напомните мне, кто такой этот Артём?

— А это пусть жена тебе рассказывает.

Жена, то есть я, конечно же, давно все Диме рассказала. Что в стародавние времена моего нелюдимого детства никто со мной в художке не дружил, и если бы не мальчик Артём тремя годами старше, пришлось бы мне совсем худо. Целый год он заходил за мной, растяпистой и непунктуальной, перед началом занятий, чтобы я не опаздывала на автобус, рассказывал мне как Левитан ночевал в лодке, а Чехов вытаскивал его из петли, как Ге писал “Тайную вечерю”, как Микеланджело заработал зоб, работая над потолком Сикстинской капеллы, а Цветаева повесилась на верёвке, которую ей когда-то принес Пастернак. 

Из художки мы шли пешком и байки у нас были почти сплошь художественные, или об искусстве в целом. Мы были вообще чокнутые - двое детей, спорящие взахлёб о символике кораблика на Адмиралтействе.

У мамы Артёма оказались немецкие родственники, и через год он уехал с родителями в Потсдам(я думала, временно, нет, навсегда), писал мне письма, звонил по междугороднему, далеко и с гулким эхом, по три минуты в выходные, а когда я поступила, ухитрился дозвониться в общежитие, чтобы поздравить и говорил со мной совсем взрослым голосом, растерявшим знакомые интонации.

На всю свою первую стипендию я отправила в Берлин, куда Артём переехал учиться, посылку с кедровыми орехами.

Дорогу через ивовую арку нашел он. Перед самым отъездом. Она открывалась к Речице, летом ленивой и неаккуратной, как деревенский житель в заляпанных трениках. С моста поселочная пацанва плевала в воду и смотрела на круги, но к нам, разложившим краски на большом бревне, не приставала. 

Мимо нас Речица несла свои воды как будто даже с чувством собственного достоинства, чуя в нас птиц другого полёта. Если долго смотреть в ее обыкновенные отечественные воды, в ней появлялась экзотика рек с карты фантастического мира, корявые порожки превращались в опасные пороги, а жалкая струйка водопада из вкопанной под мостом трубы придавала пейзажу постапокалиптический вид. 

В этом предразлучном лете Артём много говорил о том, как переживать расставание, будто знал об этом больше меня. Он казался мне взрослым и мудрым, старшеклассник в очках, перепачканный красками. 

Родители мои вздохнули с облегчением, когда он уехал. То ли меня так трясло от предчувствия горя, то ли они боялись, что я слишком серьезно отношусь к вещам обыденным и не стоящим внимания, ведь впереди была сама жизнь с ее главными приоритетами — выбором вуза, выбором работы, выбором спутника.

—  Будем здесь летом, —  сказала я, отбирая пирог у Димы после непродолжительной борьбы, —  все будет по-другому.

—  Зеленее, согласен с тобой, о многомудрая моя жена, но вряд ли моложе. 

Дима у меня был большой любитель изъясняться намеками на углубление темы, но разговора по душам не получилось. Всё же мы приехали не просто так, а на сороковины по бабушке, и нам, таким живым и безалаберным, так не желающим вписываться в мрачные ритуальные посиделки и тем более в их организацию, все же нужно было оставаться на скромной, скорбной волне.

— Давай, колись, расскажи, что за место там, связанное с Артёмом, —  не выдержал Дима ночью, когда мы ворочались под колючим шерстяным одеялом, коротким для двоих, но родители не держали запасного спального комплекта. Мама ошибочно полагала, что именно это одеяло вызывает у меня такие же ностальгические чувства, как и у нее. 

Сна не было ни в одном глазу.

— Колюсь, —  сказала я. Помолчала, собирая слова. —  Когда у меня кто-нибудь умирал, не обязательно из родных, я приезжала к родителям, ходила на реку, стояла на мосту.

Дима лежал, не шелохнувшись, слушал.

— С моста видно бревно, дерево поваленное, на берегу, и там всегда сидели мальчик и девочка. Разговаривали. И это меня успокаивало. Символично так, понимаешь? 

Дима скептически посопел.

— Понимаю, символично, —  потянулся он в темноте, чтобы загробастать одеяла побольше, ну и меня заодно, хотя я не была уверена, что из этого было заодно. —  Могу расшифровать это как предзнаменование моего блистательного появления в вашей, Анна Сергеевна, судьбе. Мальчик и девочка на бревне в деревне у реки. Хм, кто бы это мог быть на живописном полотне жизни? Ну, например... я — мальчик, ты — девочка.

— Дурак ты. Ревнивый.

— Конечно, дурак. Ты же любишь дураков. Только я не ревнивый, потому что самый лучший.

— Но это же ты считаешь, что я тебя вела с бывшим хахалем знакомить. А у меня был друг.

Дима инстинктивно отодвинулся на диване, а диван издал жалобный пенсионерский стон. Меня посетило такое привычное, неприятное ощущение, какое бывает только от вывернутой трактовки собственных слов. С этой историей происходило неизменное: если мне случалось ее рассказать, в конце ее девочки вздыхали, смотрели увлажненными глазами и несли какую-то чушь о романтичности и печали, или хватали за рукав с отрывистыми фразами: “А потом? А ты? А он?”; а мальчики, напустив на себя вид знатоков человеческих чувств, сообщали мне, что где-то в другой стране Артём приходует симпатичную немецкую фройляйн, как будто именно это обстоятельство могло иметь для меня значение.

И со временем мне все меньше и меньше хотелось об этом рассказывать.

— Какие слова вы употребляете, Анна Сергеевна, я такими даже мысленно не оперирую, —  Дима спрятался за свою привычную манеру, но громкое восклицание, я была уверена, родители за стенкой разобрали со всеми оттенками интонации. —  Ань, тебе было тринадцать, а ему шестнадцать, он уехал, ты страдала. Какой такой друг в этом возрасте? Так не бывает. Мы, медики, считаем проще: вот есть мужская половина, вот есть женская. Они так хорошо устроены, что подходят друг другу, как кусочки в паззле, даже визуальное сходство есть.

Дима поводил в темноте руками, раскладывая невидимую мозаику на потолке, перебирая символические кубики, все сводившие к определенности, на которую он привык опираться, и потому я, уставшая от чувства, что накосячила, просто прошептала: 

—  Если тебя волнует, с этим другом у меня ничего не было.

—  Неа, — тут же отозвался Дима, смахивая перед лицом выкладки с анализами и диагнозом. — Не волнует.

Умиротворённое и смешное во сне димино лицо я увидела когда проснулась, опережая трескучий будильник. В квартире ещё стояла утренняя предсуетная тишина, с лёгкими вкраплениями храпа и присвиста. Престарелый кот Тимофей негромко и настойчиво драл обивку дивана, привлекая мое внимание и намекая на внеплановый завтрак.

Мы съели с ним одну сосиску на двоих, пока никто не видел, и я, быстро накинув куртку и кеды, вышла во двор.

За четырнадцатым микрорайоном собирались тучи. Клёны, посаженные после моего отъезда, шевелили на ветру своими детскими листочками и наливались желтизной и багрянцем.

Я нашла нужную иву, зажмурилась и прошла под нужной веткой. 

За мостом исчезли здания, словно их замазали гуашью неба, и стало видно старые дома поселка. У реки на бревне сидели мальчик и девочка. Солнце аккуратно прикрылось набежавшим облаком и девочка спустилась к реке, двинулась к мосту, скрылась за ним, оставляя мальчика в одиночестве над приколотым к планшету листом.

Я приходила сюда после смерти крестной, и когда нашей группе сообщили, что Нина Петровна, которую мы звали динозавром эпохи передвижников, не выйдет с понедельника на работу, я возвращалась, когда бабушку увозили в больницу, под ответственность врачей, надеясь, что делают лучшее из того, что могут, а не пришла я всего однажды — очень давно, когда на автотрассе в Берлине какой-то Фольксваген столкнулся с каким-то фургоном.

Бревно, нагретое солнцем, оставалось теплым, потому что дерево хорошо удерживает тепло, и я провела по нему рукой прежде, чем присесть. 

Артём писал реку а ля прима, быстро пробегая водой и краской. Горизонт у него неравномерно смещался вниз, потому что небо слишком затекало на линию травы. 

— Я стала взрослой, —  сообщила я артеминому зажатому плечу, и уху с залихватски заложенным за него карандашом, и профилю с падающей челкой. Он оставался подростком, потому что никаким другим я его уже не знала. — Вот прям совсем-совсем как все.

Я хотела задать ему один вопрос: почему я не могу привести в это место, где не существует потерь, и отступают даже намек или предчувствие, никого другого, почему не могу разделить этот покой, и реку, и солнце и чувство облегчения от отваливающейся пластами, словно сходящая сухая грязь, вины, с кем-то из близких. 

Хотела задать, но не задала, потому что уже знала, что есть вещи, которые навсегда останутся только со мной.

Есть вещи, которым присуще одиночество.

№9

(в) Лето…

1. «Вдрызг и брызг рванула осень запоздалою жарой»1

Егор сидит и настойчиво пялится в телевизор, словно хочет взглядом поменять картинку. Звук вроде бы правильный – стариковский гомон под астматическое дыхание гармони. А вот картинка не та. Вместо сборища старпёров, рассевшихся на скамейках и тянущих очередную «калинку-малинку», другое сборище старпёров – несущих с печальным видом ящик, обшитый фиолетовым. Звук никак не может наладить отношения с картинкой. У них физическая несовместимость.

Вот на весь экран возникает сморщенное лицо деда Митяя. Он что-то говорит, а вместо его голоса бурлит разудалое «Во-о-о-о-т увидите, жизнь устроится…»2 Но Егор почему-то знает, о чём говорит дед. Старый дурак зачем-то просит его держаться, крепиться, быть мужчиной, заботиться о матери, потому что… Гармонь противно тренькает на высокой ноте, под стать срывающемуся голосу деда. Потому что отец Егора лежит в гробу. Господи! Дед Митяй совсем спятил. Его увлечение самогоноварением и постоянной дегустацией до состояния животного, даёт о себе знать.

Егор одёргивает сам себя. Не дед спятил, а сам Егор. Ведь это ему вместо «Играй, гармонь» видятся похороны.  А, впрочем, если подумать, то дед Митяй – один хрен шизик первостатейный. Егор надеется, что это не передаётся по наследству, но уже сомневается.

Под упоённые стоны гармони дед исчезает с экрана, открывая вид на гроб. Теперь ящик стоит в церкви. Егор видит внутри отца, похожего на унылый манекен, стыренный из местного торгового центра. Лицо бледное настолько, что сливается с соломенными волосами, превращаясь в поблёскивающий глянцевый пластик. Егор вздрагивает. Ему не нравится видеть отца мёртвым. Не нравится представлять отца мёртвым.

Отец недавно сказал Егору:

- Смотри, Гош, как мы поступим. Я приезжаю с весенней вахты первого июня. Мы с тобой ноги в руки и рвём в Припять. Добро?

Конечно, добро. Егор мечтает попасть в заброшенный город с третьего класса. Мать, естественно, против, но отец… отец всегда понимает Егора. И, может быть, его мысли о смерти отца – это подспудный страх, что мечта так и не исполнится? Скорее всего.

Егор щёлкает кнопку на пульте, переключая канал. Вместо звуков, оплавляющих барабанные перепонки, - крайне деловой женский голос. Он что-то усердно, вычеканивая каждый звук, рассказывает, но Егор видит губы священника, еле-еле шевелящиеся в ленивой, превратившейся в привычную жвачку, молитве.

Раздражённый, Егор тычет пальцем в податливую резину кнопки, и деловая дикторша умолкает, словно Егор этим самым пальцем заткнул ей рот. Кто бы ещё выключил картинку! На экране всё так же идёт отпевание. Егор отворачивается, и становится немного легче.

***

- Ещё только октябрь, а ты нахватал двоек на полжизни вперёд! – орёт мать. У ора – запах дешёвого вина из литровой коробки. Коробка наивно припрятана за мусорным пакетом, а вот кислый запах изо рта – не припрятать. Егор несколько дней назад придумал небольшой фокус – когда мать выпивает, она не может учуять, что и сын выпил, поэтому вино из коробочки самым удивительным образом выветривается. Особенно интенсивно, если коробочка – вторая за день.

- Что ты молчишь? Ты когда за ум будешь браться? Мне учителям стыдно в глаза смотреть!

Егор наблюдает, как брызги проспиртованной слюны срываются с блестящих губ и веером разлетаются. Зрелище неприятное. Хорошо, что отец на вахте и не видит этого. Он бы точно высказал матери, что думает по поводу её пьянства. Егор ловит себя на мысли, что хочет пожаловаться на мать отцу, как только тот прибудет на очередную побывку.

- Слава Богу, отец тебя таким не видит… - мать срывается в слёзы и садится на пол. Егор хочет почувствовать жалость, но ощущает лишь брезгливость. «У пьяного слёзы дёшевы», - любит приговаривать отец.

Егор уходит в комнату. Там он достаёт из пакета свёрнутую в рулон бумагу. Разворачивает и примеряет к двери. Прекрасно. Берёт клейкую ленту и небрежно отрывает зубами четыре полоски. Прикладывает лист и поочерёдно приклеивает каждый уголок. Осматривает то, что получилось. Улыбается. Настроение после материнского крика испорчено, но улыбается, подражая чёрно-белому изображению на листе бумаги.

С двери на него сквозь гротескно большие квадратные очки глядят добрые глаза, немного прикрытые длинными сальными волосами. Эти глаза знают всю людскую мерзость и прощают её. Мягкая улыбка, обрамлённая маленькой бородкой, говорит Егору: «Все беды – суета. Мир создан для добра, и, в конце концов, всё оканчивается добром». Этой улыбке хочется вторить. Если бы Егор мог выбрать сына Божьего, то он без промедления указал бы на лицо с плаката.

Надпись внизу гласит:

ЕГОР

ЛЕТОВ

Всё почти идеально… но почти. Егор протягивает руку и обрывает правый нижний угол плаката, затем отгрызает ещё клейкой ленты и фиксирует оборванный край. Теперь - идеально. Фамилия его тёзки теперь звучит, как «ЛЕТО…».  Егор открывает дверь, проходит на кухню. Мать плачет, сидя за столом. Рядом – коробка вина. Плохой сын – чудесный повод напиться в открытую. Егор молча подходит к висящему на стене календарю. 17 октября. Ещё не июнь. До обещанной отцом поездки больше семи месяцев. Он дотерпит. Дождётся отца. С картинки на календаре издевательски смотрит залитое солнцем поле. Солнечные блики десятками глаз подмигивают Егору, намекая, что долгожданный июнь надёжно припрятан между листами.

По пути в комнату он слышит голос матери:

- Гоша…

Он не хочет, чтобы она его так называла. Это прерогатива отца. Мать с начала осени как-то вдруг стала невыносима. Слёзы, вино, снова слёзы и ещё больше вина. Вся её доброжелательность и любовь превратилась во что-то вязкое и липкое, словно цветок, который вместо аромата издаёт запах разлагающегося в воде стебля. Мать и есть такой цветок. Разлагающийся и пахнущий вином из коробки. Егор не понимает, что происходит, и не хочет этого делать. Он ждёт отца. Отец придёт и всё исправит, ведь это его работа – чинить там, где ломается, латать там, где протекает.

Не говоря ни слова, Егор прячется в свою раковину, где вместо звука морской волны раздаётся из динамиков  голос его личного Иисуса с двери: «А-а-а-а, пошли вы все на х**!».

2. «А снег всё идёт, а снег всё идёт»

Дверь утверждает, что за ней «ЛЕТО…», календарь с первым июня на картинке сообщает, что сейчас январь, а пустая квартира говорит, что отец так и не приехал на январскую побывку. Мать, не уговорив Егора сходить в магазин, пошла сама, сгорбленной, униженной походкой.

Звонит телефон. Друг Егора, Шнырь, выкашливает в трубку хмурое:

- Чё делаешь?

Совершенно не интересуясь ответом, отхаркивает:

- Мы через пяток минут в «падике» засядем. Заруливай.

Егор выходит, не запирая дверь. Шнырь сотоварищи поможет переждать время, пока красное пластмассовое окошко календаря медленно, словно прицел снайпера, переезжает на следующее число.

В подъезде аварийного и практически пустого дома, на истоптанной сотнями ушедших ног межэтажной площадке кучно. Шнырь, Петруха и Крот, выдыхая в стылый воздух пропитанный водкой пар, забили собой всё свободное пространство. Сигаретный дым заполонил пятачок, превратив его в лёгкое курильщика. В руках Шныря – потёртая и потрескавшаяся акустическая гитара, похожая на бродягу, старого, но всё ещё идущего. Слабо попадая в ритм, Шнырь лупит негнущимися пальцами «Марионеток».

Егор садится, принимает от Крота наполовину выкуренный “Bond” и закрывает глаза. Замёрзшая «Машина времени» раздражает, но таково правило – каждый играет, что заблагорассудится. Он терпеливо ждёт своей очереди. Сигаретный дым щекочет горло. Когда его отец закуривал, он любил ощущать этот мимолётный душок, означающий, что они шли куда-то вместе, и отцу некоторое время не требовалось изображать перед матерью праведника. И сейчас Егор курит, снова пытаясь почувствовать этот душок, но вместо этого давится горьким дымом и прогорклой вонью сгоревшего табака. Гитара переходит к Егору, и он затягивает, щурясь от попадающего в глаза едкого дыма, «Евангелие» своего личного Христа. Шнырь и  Крот подпевают, а Петруха оглядывает всех осоловелыми, пьяными вдрызг глазами.

Дверь на площадке открывается, и выглядывает один из немногих оставшихся жильцов – бывший зэк и нынешний запойный пьяница Кузьма. Лицо, похожее на обгоревший пень, шевелится в немыслимых корчах.

- А ну пошли на хер, сучата мелкие! Ща вы у меня огребёте. Загрызу, б*я…

На чёрной коре лица появляется гнилое отверстие с редкими вкраплениями зубов, как насмешка над угрозой.

Егор поворачивается и, не переставая играть, посылает жильца по матушке.

Синяк захлёбывается слюной и праведным возмущением.

- Ах ты, ссссука, - с брызгами выплёвывает он.

Спускается ниже.

- Я тебя знаю, щенок. Ты сын Митрича. Который сковырнулся летом.

Гитара падает, жалобно взвизгнув струнами и треснувшим деревом. Егор не размышляет. Он просто вбивает кулак в сажевое пятно лица Кузьмы. Шнырь и Крот хватают его за руки. Петруха даже не шевелится, хотя всё происходит над его головой. Егор отпускает майку алкаша, отталкивает обоих друзей, с размаху бьёт по спине мешающегося Петруху, который тут же падает на пол, и уходит. Под ногами хрустят ломающиеся колки.

3. «Вечная весна в одиночной камере».

Поскользнувшись, снег падает с крыши. Егор смотрит, как грязная глыба скользит строго вниз. Скользит медленно, того и гляди замрёт на уровне стёкол второго этажа, да так и останется там висеть. Наконец, вечность спустя глыба падает, и столь же неспешно начинает распределять в пространстве свои осколки. Не дождавшись, чем всё закончится, Егор отворачивается. Мир еле проворачивается вокруг своей оси. Сила ожидания противодействует силе вращения планеты и определённо справляется со своей задачей. Тепло кажется невыносимо далёким, а первое июня – совершенно недостижимым.

Егор прогуливается по двору, сбежав из пыточной, в которой вместо дыбы – замерший календарь с картинкой лета, а вместо палача – пьяная ноющая мать. Он заглядывает в окна первых этажей. Подступающая темнота обнажает нутро чужих жизней. А те и сами рады – включают свет, демонстрируя счастливые ужины, ругающихся супругов, орущих детей, несчастных жён. Всё наружу, без стыда и сожаления. Как и в небольшой семье Егора, до того, как отец…уехал на вахту.

Егор морщится, словно от головной боли. Нечем глушить глупые мысли, и они двигаются неуклюже по тесным извилинам, царапаясь острыми краями. Сейчас бы посидеть со Шнырём, Кротом и Петрухой, но все трое теперь избегают его. Они не подходили к нему в школе, а когда он пытался это сделать, у них срочно находились важные дела в совершенно другой части здания. Тогда Егор и перестал ходить в школу. Он думал, что станет легче, но нет – не стало.

Мартовское солнце почему-то больше похоже на прожектор с тюремной вышки, выжигающий глаза и пришпиливающий к асфальту, как жука к дощечке. Зло сощурившись на беспощадное светило, Егор поправляет в ушах капельки наушников. Его личный Христос понимает его. 

«А мир был чудесный, как сопля на стене,

А город был хороший, словно крест на спине,

А день был счастливый, как слепая кишка,

А он увидел солнце…»

- кричит, агонизируя, ему в уши.

Пряча глаза от ядовито искрящегося дня, Егор возвращается в свою камеру.

***

Снова мать взялась за своё. Напившись из коробки жалости к себе, она источает эту жалость в воздух. Она – не Иисус, она не делает из воды вино. Она превращает вино в слёзы.   

- Гоша, поговори со мной.

Егор делает музыку громче.

«Намеченной жертвы распростёртый взгляд,

Затраченных усилий захудалый бред…»

- Твой отец…

«Очередь за солнцем на холодном углу,

Я сяду на колёса, ты сядешь на…»

- Умер, - взвизгивает она.

Слово вгрызается в кожу, жаля, царапая и впиваясь.

Иисус стреляет навылет:

«По больному месту – да калёным швом,

По открытой ране, да сырой землёй…»

- Он умер, умер! Почему ты не поймёшь? Почему?!

Егор смотрит на Иисуса за спиной матери и на «ЛЕТО…» Он хочет выбраться из этой камеры. Сейчас же. Прочь. Через дверь в «ЛЕТО…», через глупый календарь, который не знает, что июнь уже наступил.

- Он-у-мер! – разбивает она воздух на слоги.

Егор отталкивает её в сторону. Она падает бесшумно под рвущие плоть гитарные аккорды, и камера Егора превращается в одиночку.

4. «А он увидел солнце».

Первый день лета – холодный и промозглый, словно из весны планета перескочила сразу же в осень. Но Егора скверная погода обмануть не может. Календарь показывает вчерашний день – 31 мая. Егор безжалостно вырывает листок и наводит красную мишень на первое июня. Мать, несмотря на раннее утро, уже сидит на кухне. В коридоре запах безысходности и вина из коробки. Она опасливо смотрит на сына и отводит взгляд.

Егор выходит из подъезда и усаживается на огрызок скамейки, испещрённый шрамами от насекомых и ножичков местной шпаны. Начинает моросить дождь, но это ничего - вода лишь смачивает такие же шрамы в голове Егора. Вставив наушники в уши, Егор ждёт приезда отца. Иисус ласково напевает:

«Всю ночь во сне что-то знал такое вот лихое,

Что никак не вспомнить ни мне, ни тебе…»

Он ждёт появления древней красной «девятки», на которой много раз катался с отцом по заброшенному пустырю за поликлиникой. Он не знает, доедет ли старушка до Припяти, но это не так и важно – они что-нибудь придумают.

Дождь превращается в ливень, ливень – в морось, а затем небесный кран пересыхает. Блеклые тени прохожих мелькают на периферии зрения, никак не откладываясь в голове. Да и к чему на них обращать внимание? Уж красный-то он точно различит.

Темнеет. Батарейка умирает, и Иисус покидает Егора. Без Иисуса одиноко. Что-то копошится в голове, рождается. И болит, как и всякие роды. Егор пытается разогнать угольком сигареты сгущающийся вокруг него мрак, но тьме легче, она – лишь отсутствие света. И сигарета быстро сдаётся.

Егор распахивает глаза и понимает, что заснул. Какой мудак! Ведь он мог пропустить отцовскую «девятку» или… не мог. 

Он моргает. Он хочет сейчас оказаться в своей комнате, встать напротив плаката на двери и спросить своего Иисуса, где истина. Но тот не ответит. Иисус, оставив не принявшему его миру тысячи кассет и фотографий, умер. Умер, как и…

Егор встаёт. Мир вдруг ускоряется, и Егор качается, едва не падая. Мысли в закостеневшем мозгу гонят, наскакивая друг на друга, суматошные, судорожные, навзрыд, навылет. Он спешит, но по сравнению со всем остальным он – черепаха. Путь от скамейки до двери подъезда не долгий, но за это время небо успевает просветлеть, а из-за горизонта - выглянуть красный зрачок солнца. Егор спешит домой. Туда, где сидит и безропотно ждёт его сломленная женщина, ищущая своё утешение на дне коробки. Он чего-то не сделал, когда мир в ожидании лета был тягучим и неповоротливым, и теперь придётся навёрстывать в этом несущемся вперёд новом июньском мире.

«А он увидел солнце…»

№10

00:01

Мелкие капли дождя синхронно стучали по крыше новенького авто, словно молоденькие барабанщицы отрабатывали свой тщательно отрепетированный номер. В такт дождю Андрей нервно барабанил пальцами по рулю. Экран электронных часов показывал 22:55.

– Где же ты? – Нетерпеливо произнёс он, вглядываясь в пелену дождя. – Где же ты? Где же ты? Где же ты?

Спустя пару адски долгих минут, к автомобилю подбежал мужчина и сел внутрь, хлопнув дверью. 

– Здравствуй, дружище, – товарищ пожал руку Андрею.

– Привет, Костик.

Андрей и Костя дружат с самого детства. Ровесники. Не разлей вода. Они всегда держались вместе, как два брата, выручая друг друга по жизни. Каждый из них мог рассчитывать на поддержку товарища в любое время. Так случилось и сегодня.

– Что там за проблема такая срочная? – спросил Костя.

Андрей закурил сигарету.

– Не знаю, как тебе рассказать всё это, чтобы ты поверил. Помнишь то заброшенное здание на Цветочной?

– Те старые развалины? Конечно.

– Он… этот дом… нет, не так.

Костя озадачено уставился на своего друга.

Андрей вздохнул, подбирая слова.

– Помнишь, когда я получил первую большую роль?

– Да, лет… пять назад.

– Шесть. Так вот тогда это и случилось…

***

В тот день, как и сегодня, шёл дождь. Я брёл домой с кастинга, на котором мне в очередной раз «пообещали перезвонить», думая о долгах, о проблемах, о будущем. Помнишь, надпись над дверью того дома? «Когда закрываются одни двери, всегда открываются другие». В тот раз эта фраза заставила меня задуматься: может, стоит завязать с нелепыми прослушиваниями. Найти работу. Пусть это не будет работой мечты, но реальный заработок. Раз уж затея с актёрством не приносила результата, возможно, нужно закрыть эту дверь своей жизни и открыть новую. Так я и стоял в своих раздумьях, промокший до нитки, пока нечто уму не постижимое не оторвало меня от мыслей.

Старая деревянная дверь открылась с таким ужасным скрипом, словно была возмущена, что её пробудили от долгого приятного сна. В проёме показался старик. На вид ему, лет шестьдесят, невысокий, одет в ярко красный шёлковый халат. 

– Чё мокнешь, сынок? Заходи, – сказал он и пошёл внутрь дома.

Зайдя за ним вслед, я не поверил своим глазам. Помнишь, сколько раз мы лазили вокруг этого дома и заглядывали в окна? Все эти разрушенные стены, пустые комнаты – ничего этого не было. Стены в гостиной были алые, обвешаны картинами и разными бра какой-то старинной эпохи, а сама комната  обставлена шикарной мебелью. В ней был камин, напротив которого стояли два роскошных коричневых кресла. Старик жестом указал на одно из них.

– Присаживайся, сынок. Чувствуй себя, как дома. – сказал он, снимая с меня пальто.

Сидя в кресле, я продолжал рассматривать комнату. Сложно было уместить в голову всё увиденное. 

Хозяин дома подошёл к бару, наполнил два стакана и подал мне один из них.

– Держи, это тебя согреет. 

Это был чертовски вкусный виски.

Старик сел в соседнее кресло и уставился на меня.

– Не везёт тебе, Андрюша, – нарушил он паузу.

Удивлённый, я не знал, что на это ответить. Но у меня появилась целая куча вопросов.

– Откуда…

– Я давно тебя знаю, – перебил он меня. – Ещё с тех времён, когда вы со своим дружком, будучи жёлторотыми карапузами, лазили здесь чуть ли не каждый день.

Я молчал. Может быть даже с открытым ртом, не помню точно.

– Моё имя Карро. И у меня есть к тебе деловое предложение.

Его глаза отсвечивали красным цветом. Возможно, это отражались алые стены, но выглядело зловеще и впечатляюще.

Мой стакан опустел мгновенно.

– Позволь мне, – старик поднялся и наполнил стакан, – хороший виски помогает лояльнее принять реальность. 

Он подошёл к окну и продолжил, стоя ко мне спиной:

– И так… сделка довольно проста. Ты наверняка видел много фильмов – безмерная благодарность Голливуду за это – о сделках с дьяволом. 

Я еле заметно кивнул в ответ.

– Отлично, – он обернулся и, улыбаясь, посмотрел мне прямо в глаза. – Смекаешь?

Я смекнул.

– Значит вы… эм… дьявол… король ада?

– О, нет-нет-нет, – старик отошёл от окна, и пошёл к бару с пустым стаканом в руках. – Никаких «вы». Я, конечно, намного старше тебя, но давай будем на «ты». 

Я снова кивнул.

– Дьявол – это понятие обобщённое. Я люблю более точный термин – бизнесмен. И уж точно не король Ада. Сомневаюсь, что наш великий правитель вёл бы подобные беседы с жал… с людьми, – он сел обратно в кресло. – Давай ближе к делу. Я могу решить твои проблемы быстро и безболезненно взамен на небольшую услугу. 

Карро жестом указал на дверь, через которую я вошёл. Возле неё, как оказалось, были ещё две. 

– Эти двери ведут в лучшую жизнь. Войдёшь в первую – станешь суперзвездой. Большие роли в кино, огромная популярность, фанаты и прочая ерунда, о которой ты мечтал. Войдёшь во вторую, и все твои близкие будут здоровы счастливы. У тебя же будет хорошая работа, жена, дети и прочие прелести спокойной жизни. А третья дверь – это выход. Просто выйдешь и пойдёшь, куда шёл. И в этой жизни ты и дальше будешь собирать отказы на кастингах, пока не сломаешься и не сопьёшься к чертям. 

Старик снова отошел к окну.

– И ещё. Какую ты бы дверь не выбрал, назад дороги нет.

Я сделал очередной глоток виски, поднялся с кресла и подошёл к дверям. Алкоголь сделал меня увереннее. Я, как уже понимаю сейчас, ощутил ложное чувство собственной важности. Почувствовал себя хозяином положения. Я подумал, раз он предлагает мне такие условия, значит я ценный для него.

– И что, всё так просто? В чём подвох?

– Никакого подвоха. Чистый бизнес. Считай, что я твоя золотая рыбка. Твой Джин. Давай, Нео, выбирай свою таблетку. 

– А гарантии? Какой-то там, контракт или что-то там… подписи кровью…

Старик рассмеялся.

– Никакой крови. Вся эта голливудщина нам ни к чему. Просто воспользуйся одной из дверей и сделка состоится. Хочешь контракт – завтра пришлю тебе ворона с документами.

– А что же взамен? Что за услуга? – я протянул демону пустой стакан.

–Просто услуга, – он наполнил и дал мне очередную порцию алкоголя. – Однажды мы снова встретимся, и ты окажешь мне услугу. Не сложную. А до этого времени будешь проживать свою ту или иную счастливую жизнь. Смотря в какие «звёздные врата» войдёшь.

Я залпом выпил содержимое стакана, поставив его на маленький резной столик, и подошёл к дверям. 

Жена, дети, счастливые близкие… или звёздная жизнь, мечта…

И тут меня осенило. Эврика! Ведь, если я стану успешным актёром, то буду зарабатывать миллионы и смогу помочь всем родным деньгами. И они будут счастливы. Два зайца одним выстрелом.

– Ну что, сынок? Какая из этих дверей твоя? Какая дверь в твоё вечное лето? Какую жизнь выбираешь?

И я выбрал…

***

Дождь всё барабанил по крыше новой BMW. Ночная прохлада заполняла салон через открытые окна. Костя курил. Андрей достал флягу из внутреннего кармана и сделал глоток. 

– Поэтому ты получил ту первую роль?

В ответ последовал утвердительный кивок.

– И как всё это произошло? То есть, что было дальше?

Андрей взглянул на часы. 23:25. 

Выкинув окурок в окно, он продолжил рассказ.

***

За открытой дверью я увидел свою комнату. 

– Механизм запущен. Ступай в новую жизнь, – сказал демон.

Я вошёл. 

– Живи с удовольствием, сынок. До встречи.

Обернувшись, я увидел только стену в тёмной комнате.

Утром мне позвонили с прослушивания и сказали, что мне отказано, потому что я «не похож на водителя школьного автобуса», но подхожу на роль главного героя и по стечению обстоятельств, связанных с какой-то травмой предыдущего актёра, они предложили эту роль мне.

Так всё и завертелось.

***

– У меня было всё, что мне пообещал этот Карро: бешеная популярность и горы денег, как и девушек, желающих провести со мной время. Съёмки по всему миру, кинофестивали, вечеринки – постоянная занятость отдалила меня от семьи. Я совершенно забыл о них. Ни разу не помог им в трудную минуту. Мне ужасно стыдно за это. Стыдно за всё. Я много раз приходил к этому дому, чтобы разорвать эту чёртову сделку, но всё тщетно. Дом был пустой.

Костя сидел и смотрел на товарища, не зная, что сказать. Наконец, он нарушил тишину:

– И что теперь? Что за помощь требуется от меня?

Андрей снова закурил. Часы показывали 23:45. 

– Сейчас я хочу положить этому конец, – он завёл автомобиль. – Сжечь это адское место к чертям! И ты мне поможешь.

Дождь почти прекратился, когда BMW подъехал к старому дому на Цветочной улице. Андрей потушил фары, но глушить двигатель не стал.

– Я возьму в багажнике канистру с бензином, зайду и подпалю дом изнутри, а ты…

– Слушай, – сказал Костя. – Пойми меня правильно. Я не знаю, что ты там принимаешь сейчас, но поджог – дело серьёзное. Зачем это всё? Поехали лучше в какой-нибудь бар, ведь у меня завтра… стой! Ах, ты засранец! – Он просиял улыбкой. 

Часы показывали 23:58.

– Вот же ты выдумщик! Демон, сделка, услуга. Вот молодец! Честно, я бы не заметил подвоха, – Костя вышел из машины. – Кто там? Все? Юлька тоже в курсе? А виду не подавала, когда я выходил из дома. Вот же хитрецы.

Андрей вышел за ним. Его товарищ уже направлялся к старой входной двери.

– Стой! Костя, не входи, подожди. Ещё рано!

– Думаю, что уже все в сборе, – тихо с улыбкой произнёс товарищ, держа в руке открытый навесной замок. 

Раскрыв дверь, Костя вошёл в темноту дома. Андрей остался стоять у двери.

Внутри стоял ужасный запах. Было темно. Свет уличных фонарей почти не попадал внутрь из-за грязных стёкол на старых окнах.

– Где же вся красота и алые стены? – с улыбкой спросил Костя. – Если честно, я сразу подумал, что ты сошёл с ума. Такая дикая история, как в ки…

Послышался глухой удар, прервавший его слова. 

– Костя! Костя, что там? – Закричал Андрей.

Он услышал, как что-то рухнуло на пол, и выбежал за дверь, закрыв её за собой.

Возле автомобиля его уже ждал Карро.

– Ноль-Ноль-Ноль-Один, – произнёс он, выделяя каждое слово. – Чётко по расписанию, как и договорились. Молодец, сынок.

Андрей опустил голову, глядя на свои ноги.

– Он был моим лучшим другом. Самым лучшим.

– Да… ты молодец, – гордо сказал старик. – Близкий человек – это самое лучшее лакомство для моих малышей. Ох уж эти вирмы. Завёл на свою голову. Когда маленькие, эти черви такие вредные. Им всё лакомства подавай.

Андрей сел в машину.

– Не грусти, сынок. Первый раз всегда так. Остальные два будет легче. Езжай осторожно. До встречи через шесть лет, – демон пошёл в дом. Сквозь проём открывающейся двери были видны алые стены и картины. 

Андрей включил фары и поехал домой. Надо поспать. Завтра съёмки, будет очень трудный день.

№11

Дверь в лето

«Июньские зори, июльские полдни, августовские вечера – все прошло, кончилось, ушло навсегда и осталось только в памяти. Теперь впереди долгая осень, белая зима, прохладная зеленеющая весна, и за это время нужно обдумать минувшее лето и подвести итог. А если он что – нибудь забудет – что ж, в погребе стоит вино из одуванчиков, на каждой бутылке выведено число, и в них – все дни лета, все до единого. Можно почаще спускаться в погреб и глядеть прямо на солнце, пока не заболят глаза, а тогда он их закроет и всмотрится в жгучие пятна, мимолетные шрамы от виденного, которые все еще будут плясать внутри теплых век, и станет расставлять по местам каждое отражение и каждый огонек, пока не вспомнит все, до конца…

С этими мыслями он уснул.

И этим сном окончилось лето тысяча девятьсот двадцать восьмого года.»

Рэй Брэдбери. «Вино из одуванчиков»

Закрыв книгу, он закрыл и глаза, положив тонкие пальцы на бархатистую, тисненую золотыми буквами, обложку антологии. Подарочное издание, как-никак, да и на день рождения выпрошенное, почти слёзно, с кучей клятв вовремя ложиться спать и даже чистить перед этим зубы. Кончики пальцев поглаживали переплёт, а лицо, подставленное вечернему небу за окном, обдувал легкий ветерок. Надо же, а на поляне ведь и вправду зацвели одуванчики... Сладкий запах их пушистых солнечных головок донес порыв ветра, а вместе с ним -  и запах новой, ярко-зеленой свежей листвы, еще липкой и сладкой, если прикоснуться к ней языком. 

- Мурзик, ты спать собираешься? – в дверном проеме детской показалась мамина голова. Мама вроде как  сердилась на то, что он засиделся так поздно. Но вокруг ее глаз собрались знакомые смешливые морщинки,  делающие ее такой уютной и домашней, что захотелось наплевать на свой солидный двенадцатилетний (взрослый уже!) возраст, подбежать и  привычно уткнуться в  теплое плечо. 

- Говорил же, не называй меня этой кошачьей кличкой! – он нахмурился, сдвигая брови, и осторожно положил книгу на край письменного стола.

- Ладно, больше не буду, - мама улыбнулась. – Выключай свет и ложись.

- А как же зубы? 

- Так уж и быть, сегодня можно не чистить, - мама вытянула руку, нашаривая на стене выключатель. -  Ложись. И окно не забудь закрыть.

Мягкая тьма окутала его со всех сторон,  только через распахнутое окно всё еще дул весенний ветер. С сожалением опустив оконную раму, он передвинул легкую штору на место, оставив узкую полоску, через которую можно было видеть растущую в углу сада яблоню. Если сдвинуть голову на подушке немного влево, почти прижавшись щекой к прохладным обоям, то через ее ветви можно разглядеть нарождающуюся луну. Особенно красиво  в полнолуние, когда сливочно-желтый шар висит над самой макушкой дерева, напоминая зрелую головку сыра. Но это будет позже, а пока можно просто закрыть глаза и представить себе наполненные солнцем винные бутылки.

Утро выдалось беспокойным. А началось всё  с того, что Тимка безбожно проспал. Вот как знал, что не надо читать допоздна! Но нет, еще одну страничку, еще одну главу, словно не он  выучил их вдоль и поперек и мог цитировать наизусть целые куски, не запинаясь. В комнату заглядывала мама, снова звала котячьим именем и щекотала высунувшуюся из-под одеяла пятку. Долго смеялась, когда он пытался спрятаться, безуспешно подтягивая ноги под скрученный одеяльный кокон, спасаясь от ее прохладных  пальцев.  Однако к завтраку приподнятое настроение, копившееся где-то глубоко внутри,  исчезло, оставив только привычное раздражение и хмурость.

- Не опоздаем? – темные, как у сына, брови отца вопросительно приподнялись, наблюдая, как Тимка сосредоточенно намазывает неровно отрезанный кусок батона арахисовой пастой, накрывает его вторым куском  и потом безуспешно пытается запихнуть всё сооружение в рот.

- Нет,- мама обеспокоенно вздохнула, допивая остывший чай. Все трое делали вид, что это обычное утро, такое же, как и все последние месяцы. – Все равно раньше десяти нас не примут. Но поторопиться стоит.

Ехали молча, каждый думал о своем, но в салоне их новенького «Опеля» молчание было густым и почти осязаемым, как  воздух перед грозовым дождем.  Даже по сторонам смотреть не хочется. Расплывчатые в утреннем тумане силуэты торговых центров и новеньких сияющих высоток не радовали, хотя обычно Тимка с удовольствием их разглядывал. Сейчас  он сидел сзади, скрестив руки на груди и глядя перед собой,  в широкий просвет между головами родителей. Забавная обезьянка-талисман, обычно корчившая уморительные рожицы, равнодушно болталась на резинке, подпрыгивая на поворотах. 

Знакомые больничные коридоры были  пусты, хотя обычно в такое время их заполняли десятки пациентов и их родственников, создавая гудящий фоновый шум. Сидя с ровной спиной, Тимка вцепился в подлокотники коляски, сглатывая тягучую слюну.  Он старался не думать, какими будут результаты его очередного обследования.  Каждый раз доктор говорил, что в следующий раз будет лучше, и каждый раз повторял эти слова с неизменной улыбкой. Но уже после пятого никто ему не верил. 

Наблюдая за родителями и врачом по ту сторону стекла, Тимка  разглядывал ставший уже привычным томограф.   Он вспомнил тот день, когда случилась эта авария,  нелепая, глупая по своей сути, которой вовсе не могло быть, если бы водитель встречной машины не заснул за рулем. Его родители отделались легкими ушибами да неглубокими порезами, а вот Тимка провел пару месяцев  в отделении реанимации, опутанный трубками капельниц. Теперь внутри него было несколько титановых пластин, и в некоторые минуты, когда тоска накатывала совсем близко, он представлял себя  киборгом. 

Доктор что-то говорил, родители кивали, уже радостнее, чем раньше, и Тимка понял -  новости хорошие.  Коротко выдохнув через стиснутые до боли зубы, он откинулся на спинку кресла и на мгновение прикрыл глаза. Хотя он еще ничего не знал, но внутри зрело ощущение- всё будет в порядке. 

Следующим утром он проснулся так рано, как не просыпался уже полгода. Сам, без напоминаний, сполз с кровати, оделся и доковылял до столовой,  осторожно постукивая костылем на стыках паркетных дощечек. Раз-да-три… 

- Можно мне в сад? – Тимка взял с буфета недочитанный томик  и вопросительно уставился на мать.  Окно в столовой было огромным, в пол, и по его стеклу стучали дождевые капли. Но само небо было чистым, сиренево-голубым, с легкими перьями исчезающих облаков. 

- Дождь же идет, - мама удивленно смотрела на сына. Ну не станешь же ей объяснять, что у него странное ощущение нужности этого поступка. Вот так вот просто – ему надо в сад, и точка. – Ну ладно, сейчас папа тебя выкатит.

Добравшись  до коляски своим ходом, Тимка аккуратно поставил костыли в угол и уселся, устраиваясь поудобнее . На веранде было сумрачно и прохладно. Поежившись, Тимка крепче сжал книгу в руках, раздумывая, что надо бы попросить плед. Из столовой доносились тихие голоса и звяканье тарелок, и он знал, что мама завела тесто на его любимые блинчики. 

Тяжелые шаги отца заставили его очнуться  и повернуть голову.  Улыбнувшись, тот  распахнул дверь  и взялся за ручки.  По-весеннему легкий  дождь закончился, едва успев начаться. Поэтому и сад, и дом, и даже старый забор поблескивали крохотными  каплями, век которых недолог.  Выкатив тяжелую коляску в сад, мужчина глубоко вдохнул свежий, чуть влажный, пахнущий сиренью, воздух.  Ему захотелось присесть рядом, поглядывая на сына снизу вверх, но на это не было времени.

- Если хочешь, я могу вернуться чуть позже,  - сказал он, дернув одну из фиолетовых кистей. 

- Спасибо, но не надо. Я просто почитаю, ладно? Можешь забрать меня через час, - Тимка равнодушно смотрел перед собой, прижимая пальцы к книжному корешку и вслушиваясь в жужжание случайной пчелы. Ему казалось, что они не одни, и это странное ощущение увлекло его.

Накинув на сына легкую куртку, закрывшую его почти до колен, отец отвел взгляд от склоненной над раскрытой книгой головы. Тонкая длинная шея, завитки темных волос, спускающихся под ворот футболки. Такой  маленький и беззащитный, если не смотреть в глаза. Сдержав  желание обхватить узкие плечи, он отвернулся, и его шаги вскоре затихли внутри дома. 

Покосившись на приоткрытую дверь веранды, Тимка придержал завернутую ветром страницу, а потом и  вовсе закрыл книгу. Всё верно, ему не показалось, и явственное присутствие постороннего только усилилось от наступившей тишины. 

За забором кто-то был, он был в этом уверен на все сто процентов. Хотя бы потому, что небольшая дырка в одной из досок,  которую он сам сделал, выковыряв сгнивший кружок бывшего сучка, была темной.  На той стороне стояли и молчали, ожидая от него  действий. Пошарив глазами по траве вокруг себя, он приметил небольшой аккуратный камушек и торопливо его поднял, сжимая в пальцах. Подождал еще немного, но незнакомец никак себя не проявлял. 

- Эй! – потеряв терпение, Тимка размахнулся и запустил камушек, целясь чуть выше границы забора. Перелетев по небольшой дуге,  тот шлепнулся за ним, одновременно с чьим-то вскриком. 

- Черт! – за забором зашуршало, и с той стороны показалась  светлая, вихрастая голова. – Совсем с ума сошел? Больно же!

На Тимку уставились синие глаза, сердито прищуренные.  Одной рукой их владелец цеплялся за край забора, а второй потирал лоб, морщась в забавной гримасе. Черная футболка ему была явно велика, наверняка с чужого плеча, и потому ее рукава скрывали тонкие загорелые руки почти до локтей. И вообще, лето еще не началось, а его кожа уже была покрыта густым ровным загаром, какой можно получить только на море. 

Перестав тереть лоб, мальчишка подтянулся и легко перекинул свое тело через забор,  пружинисто спрыгнув в мягкую траву.   Белые кроссовки, джинсовые шорты, поцарапанные коленки, таких мальчишек в их поселке было полно.   Засунув кулаки в карманы, он покачался на носках, задумчиво разглядывая сидящего в коляске  Тимку, потом коротко вздохнул. 

- Тебя как зовут?  Меня Женька. 

- Тимка. Тимофей. – Тимка озадаченно разглядывал нового знакомого, который, ничуть не смущаясь, разглядывал его в ответ.

- Мы недавно переехали, - уведомил его мальчишка, предваряя  вопрос о своем появлении. – Мои родители купили этот дом, чтобы мы с братом чаще бывали на природе. 

- Понятно… А мы тут живем, всегда жили, - поправился он торопливо, словно его уличили во лжи. 

- А что с тобой случилось?  - Женька обошел его вокруг, дотронувшись носком кроссовки до колеса. – Ты совсем не ходишь? 

- Хожу, - Тимка поморщился, - просто мне пока нельзя надолго  вставать, я после операции. 

- Ясно, - Женька сдвинул брови. – Что читаешь? 

- Это? – Тимка поднял лежащую на коленях книгу и посмотрел на ее обложку, словно увидел впервые. – Сервантес. 

- А, знаю, - новый знакомый потер облупленный нос и неожиданно чихнул. – Брат давал, скучно. Мне понравилась только лошадь. Этот, Росинант. 

Оба помолчали, разглядывая друг друга, настороженно и в то же время дружелюбно.  Наблюдая за тем, как  мальчишка напротив хмурит светлые, выгоревшие на солнце, брови, Тимка подавил нарождающееся чувство зависти. Старшего брата у него не было, а после того, как с ним случилась эта неприятная авария,  одноклассники все реже и реже бывали у него дома. Кому охота трястись в душном автобусе  почти час, когда можно заняться чем-то более интересным? Это его возили в школу туда и обратно на машине. 

Поэтому посетители в его доме бывали всё реже, а поселковые мальчишки сторонились городских, считая их выпендрежниками. Навалившееся чувство одиночества Тимка старательно заглушал чтением или прогулками. Хотя разве можно назвать прогулками это бесконечное сидение в коляске на одном месте? Если твое передвижение зависит от того, когда отец или мать выделят время и перевезут тебя на новое место, коих в старом, запущенном саду, более чем достаточно. Хуже только ковылять, опираясь на костыли и рискуя в любой момент поскользнуться на паркете. 

- Знаешь, я слышал одну вещь про ваш дом, - Женька смущенно замолчал. Ковыряя землю носком кроссовки, он склонил голову,  наблюдая за ним одним глазом, словно птица. – Ерунда, конечно, но местные мальчишки рассказывали, что в дальнем углу вашего сада есть старая калитка. И если ее открыть, то можно попасть в параллельный мир.

- Чего? – Тимка даже рассмеялся от такой глупости. – Ерунда всё это. Там всё так заросло крапивой.  Если бы это было правдой, то ею бы давно воспользовались.

- Но проверить-то можно? 

Наконец до Тимки дошло, зачем Женька торчал за забором, разглядывая их сад  в крошечную дырочку. Сам он уже давно не верил в подобные сказки, хотя по-прежнему любил фантастику, перечитывая знакомые произведения множество раз. 

- Можно, - пожав плечами, Тимка улыбнулся, увидев, как на смуглых скулах выступили розовые пятна. – Только тебе придется меня туда довезти. 

- Да не вопрос!- с энтузиазмом схватившись за ручки коляски, Женька попытался сдвинуть ее с места. – Ничего себе! Какая тяжелая…

- А ты думал. Её только папа может сдвинуть с первого раза, - Тимка поёрзал, ему не терпелось, ощущение надвигающегося чуда  знакомо защекотало рёбра. – Давай, толкай сильнее! Что ты как старая кляча? 

- Тебе бы ещё копьё в руку, и ты будешь как этот Дон Кихот, - пробурчал Женька, наконец сдвигая тяжелую коляску с места, оставляя при этом  глубокие вмятины. – Куда ехать?

- Вон туда, - Тимка махнул рукой куда-то за спину, и Женька ворчливо развернул коляску в другую сторону.   

Даже если все эти слухи и сказка, сейчас Тимка был благодарен им за их существование.  Он бы и сам их придумал, только бы сохранить этот момент, когда за его спиной громко пыхтят от усилий и даже тихо чертыхаются под нос.   

Высокие метёлки травы били по его ногам, оставляя  липкие следы от сока вместе с прилипшими зелёными семенами, и  когда Женька устало остановился, не только его ноги, но и весь плед были усыпаны мусором . Оба уставились на ничем не примечательную калитку.

- И что дальше? – Женька недоуменно посмотрел на  Тимку и встретил такой же озадаченный взгляд.

- А мне откуда знать? 

- Можно её открыть? 

- Конечно…

Войдя  в росную траву, Женька осторожно сделал несколько шагов и вытянул руку, снимая старый ржавый крючок и толкая иссохшие доски. Жалобно скрипнув, те медленно  сдвинулись в сторону, и две пары любопытных глаз уставились вперед. 

- И это всё? – разочарование в голосе Тимки было таким неподдельным, что Женька дернулся, хотя, по идее, это он должен был чувствовать себя обманутым.   

Сев прямо в траву, поджав под себя скрещённые ноги, он прикусил большой палец, стараясь не глядеть на сидящего в коляске мальчишку.  Конечно, всё это ерунда, и параллельных миров не бывает, а за забором в конце сада – обычный холм, с растущим на нём старым дубом. А  дальше - только лес и такие же круглые холмы и ровные поляны. Но….

- Тебе не кажется, что вон тот дуб похож на великана? – прищурившись, Женька указал подбородком вперёд.

Массивное дерево, только выбросившее листья,  действительно напоминало большую, неуклюжую тушу, а  потрескавшаяся кора придавала ему сходство с затаившимся троллем. Могучие корни вокруг пучились, переплетались,  истончаясь с расстоянием,  обхватывая весь холм, словно щупальцами.   

- Здесь не помешало бы хорошее копьё, - легко поднявшись, он стряхнул с шорт мусор и потер вихрастый затылок. – Сейчас вернусь.

Сделав несколько шагов через заросли молодой, но уже жгучей крапивы, Женька подпрыгнул и легко перебрался на  свою сторону. Почти бесшумный прыжок закончился невнятным бормотанием и шипением. Там тоже росла крапива.

- Сейчас вернусь! 

Тимка сидел и сидел, глядя прямо перед собой, старательно сдерживая  желание выкрикнуть чужое имя.  А может он просто задремал, убаюканный сладким запахом цветущей сирени и жужжанием первых пчел?  И если моргнуть, снимая напряжение в слезящихся глазах, то проснешься в своей палате, опутанный знакомыми трубками, чувствуя противный больничный запах.   

Стянув с себя куртку, он осторожно сложил ее на почти вросшей в землю скамье, совсем рядом  с ним, подставляя незагорелые руки жгучему солнцу.  Наверное, папа не будет сильно ругаться, ведь уже тепло. А сейчас ему очень жарко, потому что сердце колотится так часто, что приходится открывать рот, напоминая самому себе собаку в жаркий полдень. 

Когда Тимка уже совсем отчаялся, за забором послышалось пыхтенье, и над его краем показалась рука, вцепившаяся в край доски. Подтянувшись уже знакомым жестом, Женька с облегчением выдохнул и перекинул  кусок старой, покрытой неровными пятнами ржавчины, трубы.  Спрыгнув следом, он вытер вспотевший лоб, оставляя кирпично-красные хлопья грязными пальцами, и солнечно улыбнулся. 

- Вот, в сарае валялась. Тяжелая, зараза, - Женька протянул длинный обрезок  вперед, повертев его перед Тимкиным лицом, и потом осторожно положил на его колени. – Я ее наждаком немного потер, чтобы не так маралась.  Попробуй, подними.

- Я доблестный рыцарь Дон Кихот Ламанчский! – вцепившись в  неровную поверхность  всеми пальцами, Тимка вскинул трубу  на манер рыцарского копья. – Вперед, мой верный Санчо! Вперед, мой верный Росинант! Мы сокрушим это дерево… ой, этого великана!

- Игого!- пытаясь подражать лошадиному ржанию, Женька закашлялся и едва не подавился от хохота, когда услышал, как Тимка оговорился, перепутав слова.  Ему было смешно, и он сам не знал почему. Или из-за глупой оговорки, или из-за того, что старая калитка оказалась всего лишь старой калиткой, не ведущей никуда. А может просто потому, что утреннее солнце поднялось высоко, высушив траву. И впереди их ожидало множество  летних дней, которые можно растянуть до бесконечности, заполняя всем, что только может народиться в вихрастой голове.

Вцепившись в ручки коляски, он смеялся, навалившись на ее спинку, взбрыкивая тонкими, ужаленными крапивой,  ногами, словно жеребёнок, и из-под его недавно белых  кроссовок летели комья влажной земли вперемешку с травой. Наконец он выпрямился, и, всё еще улыбаясь, громко закричал, как только могут кричать от избытка чувств двенадцатилетние мальчишки.

- В атаку!- колеса коляски завертелись. Тяжело вздрагивая, она медленно набирала скорость, сопротивляясь подъему, но Женька упорно толкал ее вперёд, сопя от напряжения. 

Давя желтые головки одуванчиков, коляска взлетела на холм, и Тимкина фигурка со старой трубой в руке, во вздувшейся бочкой футболке,  стала похожа на силуэт знаменитого идальго. Размахивая руками, он выкрикивал текст, пытаясь перекричать  теплый ветер, бьющий в лицо, совершенно забыв о том, что его книга и куртка  остались лежать на скамье. Правда, если бы он обернулся, то увидел бы их в распахнутой калитке, поскрипывающей несмазанными петлями, от  которой начинались две полосы на   примятой Женькиными ногами траве.   

В отличие от Брэдбери, их лето только начиналось.

№12

Круговорот

-- Мой папа -- сказочный герой, -- безаппеляционно заявила восьмилетняя Рита.

Мать девочки выразительно посмотрела на психолога. 

-- Её отец, госпожа Ева, -- с нажимом повторила она, -- пропал без вести полтора года назад.

-- Понятно, -- осторожно ответила Ева и поправила очки. На вид она была совсем молоденькой, скорее всего только что получила диплом -- мать Риты смотрела на неё с враждебным недоверием. Как и на дочь.

-- Госпожа Нина, вы могли бы… мне нужно… нам с Ритой нужно поговорить наедине, вы могли бы подождать в комнате для гостей?

Мать Риты окинула психолога уничижительным взглядом и вышла, едва не хлопнув дверью -- Ева и Рита одинаково вздрогнули.

-- А герой какой именно сказки твой папа? -- ещё раз поправив очки, спросила Ева. По правде говоря, она не была уверена в том, что Рита, глядя на мать, относится к ней серьёзно. 

Рита задумалась.

-- Любой, -- наконец сообщила она важно. -- Я прочитала с ним Пеппи Длинный Чулок… И Винни-Пуха. И Карлсона. А в последний раз он был в Питере Пене. 

-- Он был Капитаном Крюком? -- уточнила Ева, делая пометки в блокноте и незаметно листая конспект под столом. Хуже, чем на экзамене. 

-- Нет, он был папой, -- пояснила Рита. -- Понимаете, папа решил, что ему лучше в книжках, он читал мне их, читал. Прочитал мне Чипполино и Мерри Поппинс и ещё мы с ним читали всякие стишки, а когда он читал Алису в Зазеркалье, то сказал, что уже забыл, как хорошо в книжках. И всё, он туда ушёл! Во все книжки, понимаете?

Ева не понимала, не была уверена -- шизофрения это или ювенальные галлюцинации. Или просто у Риты слишком живое воображение и она расстроена тем, что отца больше нет рядом. 

-- Ты любила папу больше мамы? -- спросила она.

Рита задумалась:

-- Их нельзя сравнивать, -- сделала она вывод. -- Папа -- это папа, а мама -- это мама. Я их обоих люблю. 

-- Ты очень скучаешь по папе?

-- Мне бы хотелось, чтобы он жил не в книжках, -- со вздохом призналась Рита. -- Но зато я могу всегда его навещать. 

-- Ты не будешь против, если мы с тобой будем встречаться, скажем, по средам? Ты могла бы мне рассказывать, что прочитала о своём папе. Может быть, я найду способ вам помочь, -- Ева очень надеялась, что говорит убедительно. -- Ты ведь не можешь рассказывать об этом маме, правда?

-- Её это расстраивает, -- согласилась помрачневшая Рита.

-- Но поговорить об этом тебе хочется…

-- Хочется.

-- Значит, договорились?

-- Ладно.

***

Папа сидел на дереве и почти сливался с листвой, но Рита его всё равно заметила.

-- Ээээй! -- крикнула она. -- Я пришла!
Отец едва не свалился с дерева от неожиданности.

-- Тебе не кажется, что “Айвенго” -- книжка тебе не по возрасту? -- проворчал он. -- Я не могу спуститься, я в засаде, если хочешь, сама сюда залезай.

-- Меня из-за тебя отвели к психологу, -- с возмущением сказала Рита.

-- Так зачем же ты болтала обо мне?

-- А зачем ты ушёл и никому ничего не сказал?

С соседнего дерева раздался тихий свист. Папа насторожился, поднял лук. Но всё было тихо.

-- Ну и как психолог? Сильно глупый? Меня твоя мама тоже водила к психологам, сплошные идиоты.

-- Нет, она милая и сказала, что поможет мне. И она мне поверила!
Папа с тревогой посмотрел на неё.

-- Значит, она сама чокнутая…

В чаще послышался треск и очень скоро к дереву подскочил Малыш Джон.

-- Юркий, Юркий! Они поехали другим путём, Робин передаёт, что нужно уходить!
Папа легко спрыгнул с дерева, хлопнул Малыша по плечу.

-- Мы их догоним! -- и оглушительно засвистел.

Как бы быстро ни бежал папа по лесу, Рита не отставала от него.

-- Почему ты ушёл? -- требовательно спрашивала она. -- Пойдём домой, мама сегодня приготовила тефтели в томатном соусе, твои любимые.

-- Подумаешь -- тефтели, -- презрительно отозвался папа. 

-- Почему ты мне не отвечаешь? Ну почему? Я тебя спрашиваю, а ты никогда не отвечаешь! Почему ты не хочешь вернуться?
-- Вот у вас там сейчас что? Ноябрь? Брррр, а я нашёл свои двери в лето и теперь всегда в нём.

-- А в Хрониках Нарнии вечная зима!

-- А я не хожу в Хроники Нарнии!

Они добежали до какого-то места в лесу, по виду не отличимого от остальных, и папа опять влез на дерево. На этот раз Рита поднялась следом. 

-- Тебе не понять, -- продолжил папа шёпотом, он вглядывался в лес. -- Тут я -- герой, я всегда нужен. Даже когда я не герой, я нужен.

-- Но там ты мне нужен, -- в отчаянии сказала Рита. -- И я знаю, что ты герой!

Папа долго молчал, а когда собирался ответить, Риту настиг голос мамы:

-- Оторвись ты уже от книги, вся в отца! Ужин стынет!

Рита вяло жевала тёплую котлету и обдумывала свою встречу с папой. И чем дольше она думала, тем меньше ей нравилось то, что он сказал.

***

-- Но в прошлый раз ты говорила, что твой отец -- сказочный герой…

-- Я врала, -- равнодушно сказала Рита. -- Просто мне было скучно. А на самом деле, папа бросил нас, потому что я ему не нужна. Ему со мной не интересно.

-- Тебе это мама сказала? -- Ева не могла понять, что привело к такому резкому изменению.

-- Я сама догадалась, я же не маленькая…

Ева задала ещё несколько ни к чему не приводящих вопросов. По всему получалось, что терапия завершена успешно. Только вот она ничего для этого не сделала.

Мать Риты, госпожа Нина трясла ей руку и рассыпалась в благодарностях. А Ева смотрела на Риту, и её тревога росла.

***

-- Вы зачем пришли? -- Рита топталась на крыльце школы и явно не знала, как реагировать на появление психолога -- не то место и не то время.

-- Просто я всё время думала, почему… -- Ева торопилась говорить, по крыльцу шли другие ученики с родителями, постоянно толкали их.

-- Давайте отойдём, -- предложила Рита и надела рюкзачок.

Они спустились с людного крыльца и подошли к решетчатой ограде школы.

-- Так вот, я просто забыла сказать тебе очень важную вещь. Может ты её и так знаешь, -- Ева перевела дыхание. -- Но твой папа, где бы он ни был, он тебя очень любит. И всегда будет любить. Пожалуйста, не забывай об этом.

Рита, до этих слов внимательно смотревшая на неё, отвела взгляд и как-то по-взрослому вздохнула.

-- Какая разница, любит или нет, если ему интереснее в другом месте? Не со мной.

Ева не была готова к такому повороту.

-- Но это же разные вещи, -- попыталась возразить она. -- Он может быть где угодно, но любит тебя всё равно.

-- Я не понимаю, -- покачала головой Рита. -- Когда я кого-то люблю, я хочу к нему. К маме, к бабушке и дедушке, к папе. И даже к Мире -- она моя любимая кукла. Как такое может быть, что ты кого-то любишь, но не хочешь быть рядом?

-- Иногда так просто получается, человеку приходится быть далеко, даже если он не хочет.

-- Но у папы не так, он хочет быть там, где он есть!

Ева задумалась.

-- А он никогда не приглашал тебя к себе? Ты ведь говорила, что встречаешься с ним… В книгах… Если бы он не любил тебя, он бы не хотел с тобой видеться, он бы остался в других книгах, взрослых, которые ты не читаешь.

Теперь задумалась Рита.

-- Но он пытается уйти во взрослые книжки, -- с сомнением сказала она, наконец. -- Или в книжки для мальчиков.

-- Но не уходит же.

Рита кивнула, она по-прежнему пребывала в задумчивости. Ева решила, что самое время попрощаться.

-- Если захочешь поговорить, можешь звонить мне в любое время, -- сказала она и сунула в руку Рите свою визитку.

***

Рите казалось, что она всю жизнь решает эту загадку -- любит ли её папа? И по каким признакам определить, что любит? По каким -- что нет? Еву она не забыла. Хотя ни разу не звонила ей. За много лет у неё было желание сделать это, но она так и не решилась. О чём было разговаривать? Долго Рита продолжала сбегать в книги к отцу, когда её доставали школа, домашние проблемы, раздражённая мама. Со временем она стала читать другие книжки -- “Унесённые ветром”, “Поющие в терновнике”, “Сто лет одиночества” -- папа был почти в каждой из них. Рите было интересно -- он заходит, чтобы повидаться с ней, или она выбирает книги, в которых есть папа. В конце концов она никогда не читала книжек про зиму. Когда ей исполнилось пятнадцать, она и вовсе почти перестала читать -- появились другие интересы -- танцы, мальчики, одежда. Да и школа превратилась в череду бесконечных экзаменов -- а в учебниках папа никогда не появлялся. Когда ей исполнилось восемнадцать, она уже не была уверена, что не придумала историю с отцом. Мама вышла замуж второй раз и была счастлива в браке. Рита съехала в отдельную квартиру и тоже была счастлива. Университет. Оживлённые семинары, студенческая жизнь. Диплом. Первая работа. Потом появился Марк… Рита не успела оглянуться, как вышла замуж, а на руках у неё оказался первенец -- Ждан.

-- Маааааам, я не хочу про Винни-Пуха, почитай мне что-нибудь про трансформеров!

-- Может быть про пиратов? -- обречённо спросила Рита. -- Про трансформеров есть только комиксы.

-- Ладно, -- капризно протянул сын. -- Давай про пиратов… Я хочу есть!

…Когда с желаниями поесть, попить и сходить в туалет, а также с маленьким скандалом из-за того, что он сейчас не может посмотреть мультики, было покончено, Рита с облегчением открыла “Питера Пена”... Она вынырнула из книги за полночь -- где-то на середине, сын уже давно и крепко спал.

-- Я уже и забыла, насколько там лучше, -- прошептала она и снова углубилась в чтение.

Утром Ждан проснулся и начал требовать молока, но мама не отзывалась. В комнате только лёгкий ветерок из открытого окна шевелил занавески и перелистывал страницы открытой книги. Да лежал рядом прямоугольный кусочек картона -- визитка.

0

4

№13

Во все стороны, сколько хватало глаз, расстилалась заснеженная равнина. 

Гор гнал по бездорожью, ориентируясь только на показания заиндевевшей приборной панели. Он уже изрядно замерз: потрепанный термокомбинезон стыл на ветру, с трудом поддерживая температуру тела. Ирония, что самое доступное средство передвижения на этой забытой богом планете – летающая торпеда с седлом, мотор которой гудел сейчас на высоких оборотах у него между коленями.

Гор вырос на Проционе, но родился он на другой планете – вот только на какой, он сам не знал. Родителей давно не стало. А он не помнил уже ничего, кроме вечной зимы и недостатка кислорода.

Он поплотнее прижал респиратор, повел головой по сторонам: слева на горизонте, на самой границе зрения бликовали далекие башни города. Маска из темного пластика, полностью закрывающая лицо, приглушала слепящую белизну, рассеивая лучи холодного солнца, скользящие по бесконечной пустоши.

Спустя час он добрался до цели – старого поселения. Небольшая группка строений, казалось, намертво вмерзла в ледяную пустыню.

Гор подрулил к заросшей белыми кристаллами внешней стене периметра и заглушил двигатель. Кроме него здесь враскоряку припарковались еще две облезлые колымаги. Барахолка была пока еще живым сердцем этого стылого нищего мира. Даже странно, что сегодня здесь так малолюдно.

Он заблокировал машину и слез на землю, разминая застывшие мышцы. Торопясь согреться, прошел под арку и быстрым шагом пересек пустынную площадь, направляясь к уже хорошо знакомой лавчонке. Привычно подтолкнул застревающую автоматическую дверь, вошел в небольшой тамбур, а спустя несколько секунд шагнул из него внутрь лавки. 

Гор сразу отключил подачу воздуха в респираторе, чтобы сэкономить запас кислорода, и снял с лица маску. Дохнуло теплом, полным резких запахов.

- Салют, - громко сказал он от порога и тут же закашлялся.

В лавке было невыносимо душно: последние годы многие экономили на покупке баллонов с воздушной смесью и замене фильтров углекислоты, держа процент кислорода в своих жилищах как можно более низким. К этому волей-неволей привыкаешь, но сразу после маски голова начинала кружиться, недоставало дыхания.

- Здорово, - едва взглянув, буркнул хозяин, и снова отвернулся к своим платам.

- Ну, пришло то, что я заказывал? – спросил Гор, двигаясь к длинной широкой стойке, за которой сидел мастер. Сердце стучало с надсадой, легкие похрипывали, и он с трудом выговаривал слова.

В тусклом свете нескольких маломощных потолочных светильников он прошел мимо стеллажей, заваленных разнообразной, видавшей виды техникой и ее запчастями. Гор был здесь три месяца назад, и, кажется, старья, что годилось только на разборку, с тех пор стало еще больше.

Мастер полез под прилавок и с трудом вытащил тяжелый металлический брусок с поцарапанной панелью на одном из торцов. Судя по всему, это списанное оборудование – но Гору и такое сойдет, лишь бы номинал держало.

- А где остальные?

- Двести, - сказал мастер, не глядя в глаза. – За один.

- В смысле? – Гор напрягся.

- Двести.

- Мы договаривались – шестьсот за четыре.

- Нет, восемьсот.

- Мужик, так не пойдет. Я тебе оставил задаток. Поэтому цена должна быть шестьсот!

- Обстоятельства изменились, цена выросла. Можешь взять три за шестьсот.

- Мне надо четыре!

- Тогда это будет стоить тебе восемьсот и ни койном меньше.

- Слушай... – Гор наклонился и слегка понизил голос. – Ты же понимаешь... это большие деньги. Даже если я отдам тебе шестьсот – это весь мой месячный заработок. Мне через неделю жрать будет нечего.

- Тогда найди себе другую работу, - буднично пробормотал хозяин. – Такую, где будешь зарабатывать больше. Или возьми подработку.

- Я и так работаю двенадцать часов в сутки! Если бы на этой планете была работа, где платят больше, я бы там уже работал. Но ты же понимаешь, что это нереально. Шестьсот. Мы с тобой договаривались на шестьсот.

- Нет, парень, - мастер покачал головой и взялся за ручку блока, собираясь спрятать его обратно под прилавок.

Гор ухватил блок за другую ручку.

- Почему ты его убираешь?

- Потому что ты не хуже меня знаешь, что иметь эти штуки незаконно! – прошипел мастер, пытаясь вырвать у него блок. – А может, ты хочешь сдать меня Сыску при передаче денег? Ищешь законное основание?

- А ты, когда брал у меня задаток, о чем думал, отец?! – возмутился Гор. – Вот только если бы я был связан с Сыском, ты бы уже давно лежал мордой в пол. Зачем им законные основания? Они у тебя на каждой полке найдут по основанию для срока!

- Тебе на что вообще эти энергоблоки? – Мастер прищурился. – Такие мощные запрещено использовать без разрешения Особого отдела. Хочешь запитать самопальный квантователь, чтобы наварить себе немного койнов?

- Да ты сказочник, я посмотрю! Вот только откуда в реальности взять для него детали? – Гор испытывал растущее раздражение. – Если бы я мог собрать такую штуку, я бы пришел не к тебе, а к какому-нибудь сыскарю побольше чином и предложил ему быть в доле. Потом просто подключился бы к городской сети, и ни у кого бы не возникло вопросов при обнаружении утечки – лишь бы койны капали.

Хозяин лавки пожевал губами.

- Доставай мое барахло, я его забираю, - твердо сказал Гор.

Он положил ладонь на кассовый считыватель, и на экране отобразилась цифра: шестьсот.

- Восемьсот. – Мастер оттолкнул его руку. – Мне через три дня отдавать ежемесячный платеж. Ты знаешь, Патрули обожают наведываться сюда с облавами. Поэтому я, как многие другие, кто хочет торговать, вынужден кормить этих псов. У меня не хватает выручки в этом месяце. У людей нет денег. Ни у кого нет денег. Если тебе нужны аккумуляторы, ищи где хочешь восемьсот койнов – или проваливай с глаз моих!

Гор негромко выругался и снова приложил ладонь: пришлось отдать весь остаток сбережений на черный день. Мастер прижал палец в углу экрана, подтверждая сделку. Гор проверил энергоблоки на работоспособность, а после этого за две ходки вынес свои покупки наружу и втиснул их в багажник аэролета.

Он вернулся домой, когда короткий блеклый день уже подходил к концу. Припарковал торпеду возле крыльца и, оглядываясь по сторонам – на улице было пустынно, а окна соседних хибар смотрели слепо, закрытые противоветровыми щитами – вытащил из багажника два блока и занес их в тамбур, потом сходил еще за двумя. И уже когда открывал внутреннюю дверь, услышал, как в глубине дома что-то упало.

Гор поднял прислоненный возле входа ухватистый обрезок трубы и медленно двинулся сквозь короткий холл в сторону жилой комнаты.

Он тихо вошел. Посреди комнаты лежал какой-то предмет, но в полутьме Гор не мог различить, что это. Он щелкнул пальцами – зажегся свет. Теперь разглядел: это был тепловой сканер. Чужой тепловой сканер.

- Так. Кто бы ты ни был – лучше выходи сам, - предложил Гор. – Потому что если тебя найду я – проломлю череп.

- Не надо, - сказал тонкий голос.

- Вылезай, - приказал Гор.

Из-за спинки продавленного дивана поднялась невысокая фигурка. Это был паренек лет одиннадцати-двенадцати. В этот момент Гор заметил, что дверь в подвал приоткрыта.

- Ты ходил туда? – прорычал он и шагнул в сторону подростка.

- Нет-нет, я только открыл дверь! – воскликнул тот и попятился. – Но я не спускался!

- Трогал что-то? – Гор сделал еще один шаг к нему, но парень поднял вверх руки и отчаянно затряс головой. 

Гор пронесся мимо и ссыпался вниз по лестнице. Свет зажегся автоматически. Он бросился к транспортеру, пробежался пальцами по всплывающим голографическим панелям и кнопкам. Все тумблеры были в исходной позиции, машина казалась нетронутой – такой же, какой он ее оставил сегодня утром. Он выдохнул с облегчением.

Паренек стоял наверху лестницы, настороженно вглядываясь в полутьму внизу. Когда Гор появился на нижних ступенях, он метнулся в сторону.

- Как дверь вскрыл? – спросил Гор.

Паренек пожал плечами.

- Найти уязвимости в таком замке ничего не стоит. Это смогла бы даже моя бабушка.

Гор не согласился бы с этим утверждением: он сам программировал защиту. Но похоже, пацан мозговитый...

- Я вообще-то думал, это заброшенный дом, и тут никто не живет, – добавил мальчишка, оглядываясь по сторонам. – Но меня всегда удивляло, что температурный скан такой высокий.

- Так ты погреться зашел?

- Ну да, тепло здесь. У нас дома холодно – энергоблоки совсем сдохли. Мать не может купить новые. Сестренка все время болеет из-за этого...

- То есть ты решил прихватить мои энергоблоки?

- Ну... нет. Я же говорю: зашел посмотреть. Думал, здесь никого, и просто какой-то автомат работает.

Гор смотрел на подростка. Потертая одежка, мешком висящая на хилом теле; модная прическа – вот только она делала вид этого паренька еще более болезненным.

- Есть хочешь? – спросил Гор. У него оставалось совсем мало еды. Но, пожалуй, она ему больше не понадобится.

Глаза мальчишки зажглись от этого щедрого предложения, но он тут же что-то вспомнил и нахохлился.

- Ага... И как мне потом придется расплачиваться?

- Мама учила ничего не брать у чужих дядь? – поинтересовался Гор. – Правильно, надо слушать маму. Вали отсюда.

Он указал обрезком трубы на выход. Подросток сделал несколько шагов в этом направлении, но любопытство перевесило страх; он остановился.

- А что за машина внизу? – спросил он. – Там много дорогой начинки...

- Все-таки спускался?

- Ну... я только одним глазом успел посмотреть. Оттуда больше всего тепла идет... Что это за оборудование?

Какое-то время Гор раздумывал.

- Ладно, пойдем, - он махнул рукой и направился к тамбуру, где все еще стояли портативники. – Поможешь.

Вдвоем они перетащили блоки в подвал. Гор подключил их к транспортеру и запустил основной протокол.

- Так что это такое? – спросил подросток.

- Машина для доставки посылок.

- А откуда она у вас?

- Собирал по запчастям много лет. С твоего возраста, наверное.

- Это что за точки? – подросток указал на голографическое табло, где отражалась трехмерная карта пространства.

- Планеты.

- Интересно, почему большинство серые, а эти несколько – зеленые?

- Думаю, потому, что только эти работают.

- А... это какие-то устройства для приема посылок?

- Да. Двери.

- То есть отсюда можно переслать что-то прямо на другую планету? – поразился паренек. – Каким образом?

- Технология квантовой телепортации. Любой предмет, находящийся в этой кабине, трансформируется в квантовую функцию, которая описывает абсолютно все, чем он является. Досконально в теорию вдаваться не стану – слишком нудно объяснять, но принцип работы на квантовой запутанности. 

- Это какая-то засекреченная вещь, наверное? Военная?

- Нет, вполне мирная. Только крепко забытая.

- А как она к вам попала?

- Долгая история. 

- Наверное, было трудно разобраться... – паренек бродил пытливым взглядом по экранам.

- Да уж, руководства пользователя не оказалось в комплекте. Но мне эта машина досталась в относительно работоспособном состоянии, так что не пришлось особо мозговать. Даже ты сможешь разобраться, как быть оператором и отправлять посылки.

- Так вы хотите стать посылкой? – догадался подросток.

- Да. Хочу свалить с этой планеты навсегда, - негромко, с чувством произнес Гор.

- Куда?

- Куда-нибудь, где тепло. И где не нужно платить за кислород.

- Думаете, где-то лучше, чем здесь?

- Да где угодно будет лучше, чем здесь! Если там нет вечной зимы, ты не сдохнешь от голода, а найти применение своим рукам и голове не так уж сложно, если они из правильных мест растут. 

- А можно поподробнее о принципе работы? – спросил подросток. – Я не совсем понял, каким образом предмет превращается в волновую функцию.

- Если в самых общих чертах, то вокруг кабины генерируется мощное магнитное поле, внутри создаются закольцованные пучки высокоэнергетической плазмы, которая мгновенно распыляет его на атомы и отправляет информацию, в которую он превратился, в нужную точку пространства. Там его собирает другая кабина. Доставка практически мгновенная – ведь кванты связаны друг с другом и полностью идентичны. А информации метафизически совершенно безразлично, в какой точке космоса пребывать. В точке назначения по полученной информации собирается тот же самый предмет, в котором все частицы имеет ту же самую энергию, какую они имели в момент уничтожения оригинала.

- Надо же. Я никогда не слышал о такой технологии.

- Представь себе, когда-то это был распространенный и довольно недорогой способ перемещения. 

- А уничтожение оригинала – без этого не обойтись?

- Нет, иначе возникнет квантовый парадокс – не может одновременно существовать двух копий одного состояния. Чтобы где-то связанный квант перешел в нужное состояние, исходный квант здесь должен быть разрушен – только так информация передается. Глобально, совершенно неважно, из каких частиц я состою – тех, что здесь, или тех, что находятся за сто парсеков, если состав этих частиц и их энергии будут полностью идентичны тем, что были во мне до разрушения. Важно передать сознание – а оно как раз транспортируется квантовыми методами. Сама дезинтеграция происходит за пикосекунды – и сборка тоже. Ты даже не успеешь моргнуть.

- Странно, что от транспортеров в таком случае отказались. Может, случались аварии или ошибки доставки?

- Это хороший вопрос. Лучше всяких бессмысленных вопросов из области философии, которые раньше я задавал себе сам. Я думаю, что ошибки и аварии, конечно, могли происходили, но это был только предлог. Ну, скажем, кому-то показалось, что путешествия стали слишком доступны, и ему не перепадает за это много денег. Говорят: экономическая ситуация стала иной... Мои родители свободно путешествовали по космосу, а теперь мало кто может позволить купить себе билет на звездолет. Он стоит три моих годовых дохода. То есть выход с планеты как бы есть, но большинство народа все равно никуда не денется... Сам подумай, кому это выгодно.

Говоря это, Гор заметил, что подросток слушает вполуха, с любопытством рассматривая звездную карту.

- В общем, на большинстве планет транспортеры официально запрещены, их невозможно купить или достать где-либо легально. Их просто физически почти не осталось. Тем не менее, кое-где они еще активны, - свернул Гор объяснения.

- А сколько человек может переместиться за один раз? – продолжал удовлетворять свой познавательный голод паренек.

- Как я знаю, масса посылки и дальность доставки зависят от мощности. Когда транспортер запитан только от энергоблоков – он потянет от силы одного человека. Вернее, я надеюсь, что потянет... Проблема еще в том, что я не знаю, в каком состоянии пребывают кабины, которые помечены зеленым... Полностью они работоспособны или просто подключены к питанию? Потому что если на той стороне что-то пойдет не так, посылка не будет доставлена и собрана в целостности. У них должны быть такие же резервуары с плазмой, - Гор указал на массивный задник кабины, занимающий добрую часть подвала. – Оттуда поступают все химические элементы, из которых посылка формируется по квантовому «слепку» методом холодной плазменной самосборки. Ну то бишь, говоря вульгарным языком: дух первичен – тело прикреплено к сознанию, а не наоборот. Если сознание «прибыло», к нему без труда можно подцепить тело-носитель – конечно, если оно собрано со всеми исходными параметрами, чтобы точно, как исходник принять сознание. Но если какого-то элемента не окажется в наличии или окажется недостаточно, как ты понимаешь, посылка не соберется такой, какой она должна быть. И как эти изъяны отразятся на живом организме, можно себе вообразить... – Гор помолчал. – К тому же я не знаю, кто сейчас контролирует активные кабины. Поэтому я иду на риск и никого за собой не зову.

- И вы не сможете возвратиться назад, даже если захотите?

- Возвратиться невозможно в принципе. Расходников, которые я собирал последние годы, хватит лишь на один цикл, на обратную операцию мощности уже не хватит. Смотри, пока я не подключил питание к главной схеме, этот транспортер отражается на карте серым цветом. Таким он останется и после моей отправки. Сюда невозможно переместиться ниоткуда.

Подросток какое-то время молчал. Похоже, вопросы у него стали подходить к концу.

- А как узнать, что вы добрались? – наконец, спросил он.

- Если все будет нормально, я отправлю сообщение.

- И когда вы собираетесь... уходить?

- Да вот прямо сейчас, – пробормотал Гор, запуская протокол подготовки к транспортировке.

Мальчишка стоял рядом, внимательно следя за его манипуляциями. Когда транспортер просигналил о готовности, Гор открыл дверцу.

- Куда полетите?

- Сюда.

Гор показал на одну из планет.

- Карейте? – Паренек оценил роскошь этой мечты. – Я слышал, там есть огромный океан. И климат идеально подходит человеку.

- Да.

- Не волнуетесь?

- Нет, - ответил Гор, чувствуя, как на висках выступил пот.

- Ну... удачи, - неуверенно пожелал мальчишка.

Гор обернулся. Они несколько мгновений смотрели друг на друга – чужие люди, ощущающие удивительную сопричастность в этот момент.

- И тебе удачи, - сказал Гор. – Однажды мир изменится, и двери снова откроются для всех.

Затем он шагнул внутрь и закрыл за собой дверцу кабины. Нажал на внутреннюю панель запуска. Встал в центр. 

С низким гулом заработал блок накачки. Потом свет моргнул, и Гор почувствовал, что голову повело. Вдруг что-то надвинулось – бесконечно огромное, и он пропал в нем... Он не успел даже толком испытать страха. Потому что понял, что все уже произошло.

Гор поморгал несколько раз. Провел рукой по лбу, вытирая испарину... Он стоял в другой кабине. Это была ярко освещенная круглая комната, сияющая полированным металлом. Гор сошел с пьедестала в центре, не ощущая в своем теле никаких изменений... Толкнул дверь – и вышел наружу. В лицо дохнул теплый, влажный ветер, который нес едва уловимый запах йода... Тогда Гор еще не знал, что это и есть запах океана. 

Кабина стояла на открытой площадке на крыше здания в нескольких этажей. Похоже, это была частная резиденция, причем очень частная – рядом не было заметно следов ни одной стандартной системы безопасности и слежения, которые обычно понатыканы всюду в общественных местах. Рядом с кабиной размещался небольшой пульт управления под прозрачным навесом. Активированные светограммы показывали параметры перемещения.

Пока никто не заметил его прибытия, Гор стер информацию о совершенной доставке. Затем стал перебирать пальцем световые панели, ища нужную – пока не нашел клавиатуру.

Мальчик, который стоял перед опустевшей кабиной на другом конце галактики, услышал, как транспортер вновь ненадолго загудел, а потом на одном из табло загорелся значок сообщения. Он нажал парящую в воздухе кнопку – и прочел слово, которое пока для него было чем-то абстрактным:

- Лето...

№14

+2° С

Ночью в морге тишина бывала напряжённой. Тишина не покоя, а ожидания. Она будто звенела ультразвуком между острыми инструментами из нержавеющей стали в шкафу. Растянувшись тонким слоем на секционном столе, она вибрировала, как перетянутая мембрана барабана, готовая лопнуть от малейшего касания. Если бы здесь находились санитары, они бы с присущей им бестактностью разрушили эту тишину металлическим лязгом ножниц, ножей, пил и молотков. Но все они разъехались по домам, а городишко был не настолько велик, чтобы нанимать вторую смену.

В морге сейчас был только один живой человек – охранник. Он сидел в приёмной за полукруглым столом, который закрывал его, как фортификационное сооружение. Иногда поглядывая на монитор с двумя единственным камерами на парковке и у входа, охранник играл в пасьянс на компьютере или читал статьи на новостных сайтах. И всё же, он был из тех, кто добросовестно выполняет свою работу. А работа состояла в том, чтобы в его дежурство ничего из находившегося внутри не попало наружу, а снаружи ничего не проникло внутрь.

Комната, где хранилась та самая напряжённая тишина, а вместе с ней и трупы людей располагалась дальше по коридору. Там свет был выключен, горели только красные индикаторы пожарной сигнализации под потолком. Целое здание во мраке, лишь приёмная с охранником на островке света.

Внезапно, в дальней комнате раздался щелчок, будто кто-то ногтём ударил о жестянку. Тишина, словно этого и ожидавшая, разорвалась, как надувной шарик от укола иглы, улетела в дальний угол и скукожилась. Звук отразился эхом от кафеля, заметался меж стен, но в коридор вылететь ему не хватило сил.

После щелчка последовал скрип петли на дверцах холодильника. Та распахнулась настежь. Затем полка с шумом, который издают ролики на асфальте выдвинулась вперёд. Ненамного, однако следующий толчок показал уже половину всей полки. В едва различимом свете от сигнализации были видны очертания тела под светлым покрывалом. Ноги, колени, бёдра.

Пальцы ухватились за край холодильной камеры, и полка снова потянулась вперёд. На этот раз она выехала на всю свою длину. Ноги того, кто лежал там спустились на пол. Холодные ступни коснулись тёплого кафеля. Полка издала протяжный стон, когда с неё убрался вес. Медленно, неуверенно, будто впервые тело пошло в направлении коридора. Белая простыня, которой санитары укрывали трупы запуталась и свисала как римская тога.

Тело остановилось только на мгновение, услышав от других камер новые щелчки. Но затем оно двинулось дальше по коридору, к свету.

Охранник не слышал приближение тела – босые ноги ступали бесшумно. Не издавало звуков и дыхание, ведь его не было, как не было и стука сердца. В случае с мертвецом слово «тихий» можно возвести в степень.

Когда к приёмной оставалось десять осторожных шагов, тело попало под яркий свет, остановилось ненадолго, словно в нерешительности, затем продолжило свой путь. В нормальном освещении, которое косо падало в коридор, можно было разглядеть кожу трупа на ногах – она серая. Однако под ней двигались мышцы, мягкие и эластичные. Шаг за шагом они приближали тело к охраннику.

Оно полностью вышло на свет, и стали видны глаза. Не похожие на глаза мертвеца. Не блёклые, а яркие, не застывшие, а живые. Блестели от лампочек так, будто внутри них плясали искры. И обращены они были на шею охранника. К ней же начали подниматься и руки.

Охранник так ничего и не заметил. Лишь когда холодная рука опустилась на его правое плечо, он вздрогнул и застыл неподвижно. Вторая рука коснулась левого плеча.

Затем большим и указательным пальцем труп начал массировать трапецевидные мышцы.

– Ты что делаешь? – раздражённо спросил охранник.

– Ты бы видел свою спину со стороны, – раздался сзади него женский голос, который был грубее её настоящего тембра из-за пониженной температуры в голосовых связках. – Нужен или стол повыше, или кресло поменьше.

Она начала массировать между лопатками и хребтом.

– Тебе что, жить надоело? – возмутился охранник. – В смысле, какого чёрта?! А ну прекращай!

Он завилял плечами, но женщина потянула его назад.

– Какой-то ты сегодня напряжённый. Вот и решила…

– Я тебя всё равное не пущу, – сразу предупредил охранник.

– Да при чём здесь это? Я просто не могу спокойно смотреть на смещённые позвонки. Это профессиональное, знаешь ли.

– Ладно. Всё. Хватит, – он безуспешно пытался сбросить её руки. – Я понял. Завтра же схожу к врачу, а теперь отстань.

Вдоль по позвоночнику она опускалась к середине спины, наклонила его вперёд.

– Слушай. Пере-стань. Не… не… ниже. Да, вот там.

Серые холодные пальцы надавили в нужном месте, раздался характерный хруст позвонков. Охранник расслабленно опустился в кресло. Секунд десять он сидел с блаженным выражением на лице.

– Вот, – сказала женщина, – с полчасика не делай резких движений и всё будет хорошо.

Из коридора неторопливо вышел труп мужчины в медицинском халате, открыл шкафчик, где хранились бланки с мелкой канцелярией, взял оттуда колоду карт и потопал обратно. Проходя мимо охранника, он, будто вспомнив о чём-то, повернулся к нему и спросил:

– Можно мы поиграем?

Охранник отмахнулся, мол, делайте вы что хотите, но вспомнив о служебном долге, вернул себе строгое выражение.

– Всё равно не пущу.

– Та я молчу, – невинно ответила женщина. – Ни о чём таком и не думала.

– Да неужели?

Он отъехал на кресле в сторону. За женщиной в тёмном коридоре стояло ещё три трупа. В порядке «живой» очереди все дожидались личной аудиенции у охранника. Под гневным взглядом они разом отвернулись, делая вид, что их заинтересовали пятна на стенах.

– Видишь? – насмешливо спросил охранник. – Они здесь по вопросу отгула, но ждут тебя. Значит, ты в одной с ними очереди.

Женщина обернулась, передний труп пожал плечами, как бы извиняясь. Его худое лицо, изуродованное автокатастрофой могло вызвать жалость даже у мёртвого. Тем не менее, когда женщина уступила ему место, и он попытался урезонить охранника выпустить его на улицу, тот, отказывая, даже бровью не повёл. Всё-таки, он был надёжным охранником.

Ещё два трупа с заготовленной речью-прошением, и ещё два отказа.

Раньше было намного проще. Охранник говорил всем, что за дверью лето, и тела за считанные часы сгниют на жаре, а потому надо ждать холодов и только потом он разрешит им выходить из морга. Ему верили и не донимали личными просьбами каждую ночь.

Однако месяц назад по моргу слушок прошёл, что лето за дверью никогда не закончится, ведь они находились в Египте на побережье Средиземного моря, где температура никогда не опускалась достаточно низко.

По прикидкам охранника у тел памяти после смерти оставалось примерно на один вордовский лист при двенадцатом шрифте. Туда помещались имена ближайших родственников с их короткими жизнеописаниями, некоторые подробности из профессии, ну и ещё по мелочи заметками на полях. Всё. Вот почему их было настолько легко дурить насчёт окончания лета.

К тому же, трупы в морге менялись так же часто, как и покупатели перед табличкой «Буду через пятнадцать минут» на закрытом окошке ларька. Им можно было объяснить, что жара скоро спадёт, и они довольные расходились.

Главное ведь дать надежду. Они ждали холодов, и постепенно одних забирали, привозили новых, так сменялись все «жильцы» морга. Новичкам охранник всё повторно объяснял, и они не упорствовали. До недавних пор.

Кто-то сыграл против охранника в обществе мертвяков. Под подозрение сразу пал учитель географии, который загремел сюда после удачного свидания с радиаторной решёткой школьного автобуса. Только он по своей профессии мог помнить, что лето за дверью не уйдёт, не ослабнет. Чёртов учителишка. Он доставил охраннику хлопот даже больше, чем умерший от инфаркта политик, который решил создать в морге формалиновый профсоюз.

Охранник отвлёкся от своих мыслей, заметив, что перед ним по-прежнему кто-то стоит.

– Снова ты, – проворчал он.

– Ты прав, – сказала женщина, смущённо поправляя прядь волос над потемневшим ухом. – Я бы хотела выйти.

Охранник хмыкнул, словно по-другому и быть не могло.

– Ты же знаешь правила.

Конечно, она знала. Уже четвёртую ночь «проживает» в морге, хотя большинство задерживается максимум на три.

– Ладно. А если я оплачу проход?

Охранник смерил её критичным взглядом. Что-то не было заметно карманов в её «тоге». Да и найдись они, что там могло оказаться? Деньги?

– Чем заплатишь? Почкой? Учти, личные вещи из хранилища я тоже должен охранять.

– Нет, я имела ввиду ставку, – она указала на монитор с открытой веб-страницей анонса боксёрского поединка. – Я знаю, кто победит. Сообщу тебе, ты поставишь деньги на нужного бойца, и вуаля.

– Врёшь ведь, – с сомнение протянул охранник.

– Для нас, мёртвых, время смешалось. Прошлое, настоящее, будущее. Мы многое знаем, но не всё говорим.

– Да вы вообще говорить не должны, – недовольно пробурчал он, однако идея его явно заинтересовала. – Откуда мне знать, что ты не блефуешь?

– А какая мне с того выгода? Если не выиграет завтра мой боец, тогда я никогда за дверь не выйду. А так у тебя деньги, а у меня пару часиков снаружи. Уговор?

– Не знаю.

– Ну же, – подбадривала она его,– не думаю, что у сторожей большая зарплата.

– Я охранник, а не сторож, – буркнул охранник.

– Но в остальном-то я права?

Он хранил угрюмое молчание.

– К тому же, льгот нет, – добавила она и кивнула в сторону тёмного коридора. – Все думают, что это лёгкая работа – охранять вот этих…

– И на собеседовании, – живо поддержал её охранник, – никто не говорил мне, что придётся шваброй заталкивать трупы обратно в холодильник.

Женщина участливо кивала, словно это не её в первую ночь охраннику пришлось гонять по всему моргу. Правда тогда он использовал не швабру, а пластиковый подлокотник от кресла.

– Так уговор?

Она протянула ему руку, а другой придержала покрывало, чтобы оно не обнажало её грубые швы на груди и животе.

– По очкам или нокаутом? – уточнил охранник.

– Шестой раунд, – уверенно и радостно произнесла женщина.

Он покачал головой.

– Я об этом ещё пожалею… Ладно. Уговор.

Охранник пожал её сильную, явно натренированную массажами руку. Но перед тем как отпустить, добавил:

– Никаких убийств. Если всё ради мести, ты не переступишь этот порог.

– Да ясно. Просто хочу погулять.

– Погуляешь, если твой боец победит.

Она указала на боксёра с татуировкой на плече.

– Вот он.

– Я запомнил. А теперь, – охранник жестом показал «кыш-кыш», – иди, займи себя чем-нибудь.

Сколько же с ними хлопот! И почему они не ведут себя, как нормальные усопшие?

Может, из-за того, что во Вторую мировую здесь погибло много солдат? Может, какой-то санитар увлёкся чёрной магией? А может, на самом деле все умершие любят бродить по ночам, а от охранника это скрывали родители? Врут же детям в Америке о Санта Клаусе, врут о бабайке в Европе, а в Египте врут, что мёртвые не ходят.

Впрочем, охранник однажды спрашивал патологоанатома о ходячих мертвецах, но тот был явно не курсах. Да ещё с неделю странно так поглядывал – наверное, хотел выяснить, не прячется ли за историей с зомби бутылка с алкоголем. С тех пор охранник держал в тайне похождения местных трупов. И так от них неприятностей целая куча. Если подумать, то за весь его полугодовой стаж работы в морге эта сделка с трупом-женщиной могла впервые принести ему реальную пользу от мертвецов, а не одни только расстройства. Удача, в конце концов, просто обязана ему улыбнуться.

***

Следующей ночью охранник уже находился в прекрасном настроении. С одной стороны, по онлайн трансляции в интернете он убедился, что ставка сыграла и завтра с самого утра он поедет получать свой выигрыш, а с другой, труп женщины не торопился приходить и требовать оплаты по уговору.

«Предугадать исход боя она сумела», – с ехидцей думал охранник, – «а то, что её заберут из морга на следующий же день – нет».

Для успокоения совести охранник сам отправился к хранилищу.

Подсвечивая себе путь фонариком, он дошёл к комнате с холодильниками, открыл дверь и включил свет.

За секционным столом сидели трупы, играющие в блэкджек. В тусклом свете индикатора пожарной сигнализации их игра ещё могла сойти за честную, но при ярком освещении стали видны все их запасы карт в рукавах врачебных халатов, куда, судя по всему, перекочевала уже большая часть колоды.

Ещё два тела скальпелями делали себе маникюр.

К разочарованию охранника в дальнем углу сидела та самая женщина. Он поманил её рукой.

– Иди за мной.

Она покорно поднялась и пошлёпала следом.

Охранник вернулся на свой пост, удостоверился, что их не подслушивают мёртвые и со сдержанной радостью сообщил ей:

– Теперь я богаче на четыре тысячи фунтов.

– Серьёзно? – удивилась женщина.

Охранник побледнел.

– Что значит «серьёзно»? Ты ведь сама говорила, что знаешь всё наперёд.

– Да-а, разумеется, – неправдоподобно подтвердила она.

– Ты меня обманула!

– Нет, если ты получил деньги.

– Да… – охранник задохнулся от возмущения. – Да я тебя…

– Ой, ну что? Убьёшь? Так поздно уже, – она улыбнулась синими губами. – А ведь я угадала. Может, и вправду умею видеть будущее, м-м?

– Между прочим, я едва не потерял треть всех своих сбережений. Угадала она…

– Так не потерял же? И как там насчёт уговора?

«Она пробыла в морге слишком долго» – подумал охранник. – «Сумела обвести меня вокруг пальца. Так она скоро поймёт, что объединившись с остальными трупами сможет выйти наружу и без моего разрешения».

Сначала политик, потом учитель, теперь массажист.

– Ладно, уговор есть уговор, – проворчал он и кивнул в сторону хранилища. – Только им ни слова, поняла?

– Да-да, конечно. Я – могила.

Охранник вышел из здания и подогнал свой автомобиль ко входу. Но женщины в приёмной уже не оказалось.

– Где её черти носят?

Не глуша двигатель, он вернулся в здание.

Она выбежала из коридора, но не в привычной «тоге», а в медицинском халате.

– В ресторан вырядилась что ли? Учти, я не поеду туда, где тебя смогут увидеть.

– Понятно-понятно.

Охранник выпустил её и закрыл дверь на ключ. Его отсутствие никто не заметит. Возможно, трупы и заметят, но вреду от них никакого. Хотя нет, могут закрыть важные вкладки в браузере, если додумаются полазить в интернете. Надо было отключить технику, в том числе телефон, ведь неизвестно, что этим растяпам взбредёт в башку – перепугаются и начнут в полицию звонить о пропаже охранника. С них станется.

– Вот туда, – подсказала женщина направление.

Они неспешно катили по шоссе.

Охраннику, вдруг, пришла мысль о том, что если его остановят патрульные, объяснять придётся очень-очень-очень долго. Его бросило в холодный пот от осознания этой невероятно дикой ситуации: охранник морга катается с трупом по городу.

– Теперь туда, – она указала усохшим пальцем, куда ехать.

Ему до конца жизни даже сортир охранять не доверят.

Он обматерил себя за то, что задался этим вопросом так поздно.

– Налево.

«Какое «налево»?!» – внутренне взвизгнул охранник. – «Тут пора разворачиваться и на всех парах мчаться в морг!». Он понимал, что это не самое лучшее направление, особенно в связке со скоростью, но сидеть в тюрьме или в психушке ему тоже не хотелось.

– Останови рядом с жёлтым фонарём.

Охранник, наконец-то, обратил внимание, где они оказались. Вернее, куда его завела женщина.

Вокруг частные дома, декоративные растения за невысокими заборчиками, карликовые пальмы, цветы.

– Куда это мы приехали? – насторожённо спросил охранник.

Однако женщина не ответила. Как только машина остановилась, она открыла дверь и выпрыгнула на тротуар.

– Эй! – громким шёпотом позвал он. – Ты куда собралась?

Пока выбирался из авто и оббегал на другую сторону, женщина уже успела перелезть забор.

– Не-не-не-не. Вернись. Вернись сейчас же! – шипел он. – Ты меня слышишь?

Конечно, она его слышала. Но не отвечала.

Охранник вернулся в авто. Пару мгновений решал, отъехать ему или нет, потом заглушил мотор. Его руки тряслись от волнения.

– Какой же я кретин!

Он выскочил их машины, подбежал к забору и между кустов заметил, как женщина что-то ищет у чёрного входа. Её освещала лампочка, которую включила она сама или датчик движения. Судя по всему, женщина искала ключ, который могли на всякий случай спрятать там хозяева. Охранник надеялся, что ей не удастся его отыскать, но его сердце упало, когда под кадкой что-то блеснуло металлом.

– Да что ты творишь, а?

Она приложила палец к синим губам, затем вставила найденный ключ в замочную скважину.

– Ну, хватит.

Охранник перемахнул через забор, ринулся ко входу, однако она успела войти в дом и прикрыть за собой дверь. Он попытался её открыть, не получилось.

Женщина смотрела на него сквозь окошко в верхней части двери. Она выглядела усталой. Охранник сначала подумал, что рукой она опирается о стекло, но на самом деле растопыренными пальцами она показывала «пять». Сказала одними губами: «Пять минут».

– Что ты задумала?

Охранник вспомнил своё предупреждение о том, что не пустит её за порог морга, если речь идёт о мести. Но ведь он никогда всерьёз не предполагал такой вариант. Дурак!

– Выходи сейчас же.

«Пять минут» – повторила она и скрылась в темноте дома.

– Я пропал, – шептал себе охранник. – Я пропал.

Спотыкаясь о садовую утварь, он побежал в обход дома, туда где заметил панорамные окна сквозь которые видно почти весь первый этаж. И он различил её в свете ночника. Она передвигалась в доме, словно призрак. Так же тихо, как и в коридоре морга, подкрадываясь, чтобы сделать массаж.

Женщина присела у кровати. Ночник подсвечивал её разноцветными звёздами, и в халате она казалась волшебником из страны чудес или из цартсва сна.

Охранник замер снаружи, истово уверяя себя, что мертвые безобидны. Они не причинили вреда ему и не причинят вреда кому-либо другому.

Женщина сунула руку под халат-мантию. Что она могла принести с собой из морга? Пилу, которой можно кости распилить? Ножи с идеальной заточкой?

– Нет-нет-нет, – частил охранник. – Не смей.

От шока и страха он не мог сдвинуться с места, хотя понимал, что, скорее всего, именно от него зависит чья-то жизнь. Он, называющий себя охранником, стоял как вкопанный, когда от него требовалось действие.

А потом он увидел вещь, которую достала женщина. Не металл в её руках, а ткань – игрушка. Женщина положила её на край кровати так аккуратно, словно плюшевый медведь был сделан из тонкого хрусталя. Только сейчас охранник заметил, что контуры под одеялом слишком маленькие для взрослого.

Он опустился на траву. Впервые в жизни ему захотелось викурить сигарету.

Когда он снова посмотрел в окно, то увидел как в дальнем конце комнаты за спальней открывается дверь во внутренний двор – женщина покидала дом. Охранник вернулся к выходу. Она как раз прятала ключ обратно под вазон.

– Ты что творишь? Мы так не...

Женщина попыталась встать, но пошатнулась и упала на бок.

– Что с тобой? – злость в тоне охранника сменилась беспокойством.

– Всё хорошо. Всё хорошо.

Он помог ей подняться на ноги.

Может, тому причиной была удалённость от морга, который давал мистическую энергию мертвецам, а может, так пагубно влияла жара, но она теряла силы. В таком состоянии она уже не сможет перелезть ограду.

– Идём через калитку.

Рука, обнимающая охранника за шею, теперь не казалась такой холодной как раньше.

Он вывел женщину на улицу, усадил в автомобиль. Закрыв калитку с внутренней стороны, охранник снова перелез через забор.

Нужно было скорее ехать в морг. Там, где ей, скорее всего, станет лучше.

Она сидела на переднем пассажирском сидении пристёгнутая ремнём безопасности. Неподвижная, тихая. Охранник подумал бы, что окончательно умерла, если бы не глаза. Её всё ещё живые глаза. В них отражались огни ночного города: витрины, гирлянды на пальмах и кустах, реклама на билбордах. Она провожала взглядом особо яркие места, особо шумные.

Будто желая стать ближе к тем и тому, что находилось снаружи автомобиля, женщина прислонилась виском к стеклу. А может, она слишком быстро теряла силы.

Охранник вдавил педаль поглубже. Едва слышно из-за рёва двигателя она спросила:

– Как тебя зовут?

Он повернулся к женщине. Теперь она наблюдала за ним так же внимательно, как недавно за огнями снаружи. Её голова билась о стекло из-за сильной тряски на неидеальной дороге.

– Суди.

– А меня – Ифе, – она вновь перевела взгляд  на обочину, где теснились магазинчики и бары. – Тебе незачем спешить, Суди.

На самом деле это замечание было просьбой.

Охранник снизил скорость.

– Ифе – красивое имя, – сказал он.

«И ты красивая» – едва не добавил Суди.

Да, её кожа серая, а ногти и губы синие, из-за обезвоживания кости выпирали. И всё же, Суди мог видеть в ней ту, какой она была раньше. Ифу как цветок срезали в момент её лучшей формы, и хотя она увяла, былое великолепие ещё угадывалось в ней. Когда он это заметил? Наверное, в момент, когда она достала игрушку, когда она перестала быть ещё одним трупом из морга, назойливой проблемой, а стала Ифой.

– Спасибо.

Пустынное шоссе блестело от фонарей вверху. Их отражения медленно скользили по дороге, затем наползали на капот и лобовое стекло.

– Это был твой ребёнок?

Ифа пожала плечами, это движение вышло у неё каким-то невесомым, будто бабочка шевельнула крыльями.

– Я не помню, – ответила она. – Знаю только, что игрушку он очень любил, но медведь как-то оказался вместе со мной.

– Кстати, если на складе обнаружат недостачу, мне влетит.

– Извини, – в её голосе не было раскаяния, лишь усталость.

Но Суди на неё не сердился. И не осуждал. В нём возникло чувство, которое совсем не подходит тому, кто каждую ночь обязан удерживать тела в морге, несмотря на их мольбы. Жалость.

– Ифа, а почему они тебя не забирают? – спросил он. – Ты уже сколько, пятую ночь у нас? Так тебя могут… ну…

Её могут похоронить, как невостребованную.

– Не знаю.

– Может, они не понимают, где тебя искать? В твоих личных вещах был паспорт? Или мобильный телефон?

Она покачала головой по стеклу.

Значит, никто из персонала не сумеет разыскать её родных.

Никто, кроме охранника, ведь у него есть её имя – Ифа, и место, где её должны знать.

Суди заехал на парковку морга, выключил зажигание. Некоторое время они посидели в тишине. Спокойной, не напряжённой тишине.

– Тебе нужен холод, – извиняющимся тоном напомнил охранник. – Пора.

У него даже мысли теперь не возникло, чтобы загонять её шваброй. Наверное, если бы она не захотела, Суди не смог бы её заставить вернуться в холодильник. Однако Ифа покорно согласилась.

Сначала в приёмную, затем дальше по тёмному коридору Суди провёл её к самому хранилищу. Остальные трупы отложили свои дела, и пока охранник стоял отвернувшись, помогли Ифе снять халат и накинуть покрывало. Зря – Суди и так практически ничего не видел без света.

Когда мёртвые закончили, он помог ей сесть на полку, положил ноги наверх и мягко опустил её, придерживая за спину. Аккуратно расправил покрывало.

– Знаешь, – сказал он неловко, – я, наверное, заеду туда ещё раз. Туда, где мы были сегодня.

Её глаза блестели от света датчика пожарной сигнализации.

– Зачем? – слабый голос.

– Скажу… Ну, не знаю. Что случайно видел тебя там раньше, а теперь ты здесь, и я решил… – он раздражённо тряхнул головой. – Неважно, я придумаю, что сказать. Главное – чтобы они тебя нашли.

Ифа молчала. Достаточно долго, чтобы Суди почувствовал себя глупо.

– Ты – добрый ангел, – сказала она внезапно чисто и звонко.

У Суди встал ком в горле. И если бы здесь был не тусклый свет сигнализации, а яркий от ламп дневного света, Ифа бы заметила, как он покраснел от стыда. Ангел? Тот, кто отпустил её лишь за деньги? Он кто угодно только не ангел.

– Я могу ещё что-то сделать для тебя?

Не отрывая затылка от полки, Ифа покачала головой.

– Накрой меня, Суди, – попросила она. – И оставь меня в холоде, ладно?

– Как скажешь.

Охранник выполнил её просьбу. Осторожно укрыл её лицо покрывалом, медленно, чтобы не сильно шуметь, задвинул полку и закрыл дверцу.

Он вернулся на свой пост в приёмной. Попытался занять себя тем, чем занимался всегда: новости, игры, сериалы. Но всё казалось каким-то пустым, бессмысленным. Может быть, дело в том, что Суди не мог сосредоточиться. Его мысли всё ещё оставались вместе с Ифой, примёрзли к ней в холодной тьме.

Интересно, а она думала о нём? Или её больше заботила дверь в лето, сквозь которую ей больше не пройти? Кто знает…

Это была ночь длиннее обычного, и к её исходу Суди решил уйти из охраны морга. Найдёт себе работу попроще, ведь он не ангел, а обычный человек, и все эти мистические штучки не для него. Опять же, кресло неудобное.

– Привет, – поздоровался санитар, который всегда приходил раньше остальных. – Сегодня побегов не замечено?

Дежурной шутке охранник ответил дежурной улыбкой.

– Со мной не забалуешь, – ответил он тихим, бесцветным голосом.

За окнами небо уже посерело и погасли фонари на улице. Время перед рассветом самое спокойное. Оно нравилось Суди.

Вскоре явился патологоанатом. Охранник сдал ему все ключи, отметив, что ночь минула без происшествий. Благо, никто и никогда не проверяет записи видеокамер, если перед этим не случалось какое-нибудь ЧП.

Суди убрал своё рабочее место: отсортировал ручки по цветам, синие поставил в одну подставку, чёрные и красные в другую, степлер, скрепкодёр, клейкую ленту положил в дальний угол, блокнот сдвинул на край стола, клавиатуру и мышку повернул так, будто на витрину выставил для продажи. Всё было идеально. И причин ему задерживаться больше не находилось. Но его что-то удерживало.

Санитары начали свой привычный труд – из хранилища послышался лязг инструментов и скрип дверец холодильника. И только услышав его, Суди поспешил уйти. Лишь на секунду он задержался у выходной двери, испытав угрызения совести от того, насколько легко ему даётся этот шаг наружу.

Он вышел из морга.

В лицо ему дохнул свежий морской ветер. Солнце на востоке обещало взойти в ближайшие минуты. На небе ни облачка.

Охранник сел в машину, взглянул на пассажирское сидение. Совсем недавно Ифа сидела там и смотрела в окно взглядом ребёнка, который впервые узнаёт мир. Суди огляделся. Ничего нового для себя не заметил. Дорога, деревья, кусты, дома – нечем любоваться. И что она только находила во всём этом?

Пускай ему не удавалось видеть мир её глазами, но кое-что он, всё же или всё ещё, понимал лучше неё.

Он завёл двигатель, разрушив спокойствие утра, и покатил туда, где был сегодня ночью. Там потеряли не только игрушку, но и саму Ифу.

Да, Суди не ангел и, как оказалось, охранник из него так себе, но одно доброе дело ему никто не запрещает сделать бесплатно. Быть может, и его кто-то выручит, когда время придёт. Когда уже он будет по ту сторону двери в лето.

0

5

№15

Дверь в лето 

С тех пор, как мама ушла из дома, я и отец мало разговаривали. Я проводил время на чердаке, пережёвывая междуушным хрящом кипы околонаучной литературы, а отец переехал жить в подвал, скромно именуемый мастерской. Встречались мы по утрам на кухне, кивали друг другу с серьёзным видом и расходились, налив по чашке кофе. Мама бы нас помирила, она всегда умела найти компромисс, если бы сама не сдалась раньше времени, разбившись о стену отцовского упрямства. Он позже признался, что жалел о содеянном, и сразу пожалел, что признался. Открываться чувствами ему было нелегко. В другой раз мы виделись на кухне вечером. Он с блокнотом, и я с блокнотом – оба смотрели на термометр за окном, делали пометки и уползали в свои норы. Иной раз мне хотелось выкрасть его блокнот, эту толстую книжицу в кожаном переплёте, обвязанную шнурком. Книжицу толщиной в его жизнь, и разобраться наконец во всём, а другой раз я был рад, что он держал свои мысли при себе и ни слова не говорил, даже когда мы едва лбами не сталкивались на кухне. И уж тем более я ни разу не бывал в его мастерской. Клянусь, шагу туда не сделал! 

Хотя попытки затащить меня туда были. Отец собирал в подвале штуку, при упоминании которой мама фыркала и говорила «да занимайся чем хочешь». Когда её не стало, «да занимайся чем хочешь» наконец выбрался из своего логова и пустил корешки по всему дому. Провода, термометры, барометры, анемометры стали вдруг частью интерьера. Крыша поросла антеннами и тарелками. Их было так много, что со стороны казалось, будто мы прослушиваем не только нашу галактику, но и пару соседних. Чтобы наладить периферию, отцу требовались рабочие руки, и я вместе с ним ползал по крыше, сверлил стены, тянул провода, подносил приборы. На том дело не закончилось. Обогреватели, вентиляторы, ик-пушки – отец забил ими комнаты и гараж. Я все ещё помогал ему, хотя его замкнутость и одержимость потаённой идеей уже действовали на нервы. Первый серьёзный раскол случился на пути к подвалу. Мы волокли тяжеленный бензиновый генератор. Отец хотел поставить его в мастерской, а для этого требовалось спустить генератор по узкой лестнице. Мы начали спорить. Ни под каким предлогом переступать порог я не желал. Отец хмурился, сказал что-то про маму, и это задело меня ещё сильнее, но по итогу пятиминутный перебранки он предложил компромисс. Я встал наверху лестницы с верёвкой в руках, другой её конец цеплялся за генератор, и придерживал, пока отец стаскивал бандуру вниз. 

- Послушай, - сказал он после вечером, - не знаю, насколько ты внимательно делаешь записи, но ты наверняка упустил из вида главное. 

- Наверняка, - охотно я согласился. – И что с того? У нас гречка кончается. И рис. 

- Да я не об этом, - отмахнулся он с явным раздражением, как будто я указал на смазанные чернила в уравнении Вселенной. – Вечерние и утренние показатели температуры, обрати внимание на них!  И сравни с ночными, а потом дневными. 

- Угу, - кивнул я. 

Отец, если требовалось, мог не есть целый день. Я думаю, он вообще жалел, что приходится тратить время на еду. Мама в этом вопросе была куда практичней. 

Показатели, о которых он говорил, я сравнил уже давно. Вкратце выходило так: дневные колебания температур сводились к разнице в несколько градусов. Ни тебе утренней прохлады, ни дневного пекла – ровная скучная линия. Дальше ещё интересней. Планета имеет свойство вращаться, что делает нам день и ночь. Традиционно ночью холодней. Было, по крайней мере. На деле же, за весь июнь я отметил самое сильное изменение в шесть градусов. Вы скажете ерунда, лето ведь, но в том-то и дело, что никакого лета и не было. Средняя температура за июнь была девять градусов. Девять! Как будто сентябрь на дворе. 

На температуре в исследованиях я не остановился. Какое-то время коробки с приборами стояли в коридоре, и прежде чем отец унёс их в подвал, я стащил люксметр. В ясные дни летом освещённость в десятки тысяч люкс привычное дело. Средняя же освещённость за июнь была полторы тысячи. Знаете что это значит? Правильно, в июне было подозрительно пасмурно. 

- К чему же ты клонишь в таком случае? – не выдержала как-то мама за ужином. 

Отец перестал жевать, глядя в пустоту, и бросил на маму впервые за вечер осмысленный взгляд. 

- Я думаю, нашей погоде мы больше не хозяева, - пробормотал он. 

Нет, мама ушла не поэтому. Просто когда ты сообщаешь, что соседи напротив, соседи справа и соседи слева по необъяснимым причинам собирают вещи и загружают в машины, а кое-кто даже заколачивает окна, и слышишь в ответ «такого не может быть», а потом ты говоришь, единственный супермаркет в городке вот-вот закроется, а отец бормочет «хотя, если воздействовать направленно», а ты  - меня уволили, а отец – «ладно, попробуем иначе», а ты – твой сын не сможет в следующем году учиться, а отец – «нечего ходить вокруг да около», а ты – «всё, я уезжаю», а отец – «в это сложно поверить, но похоже это правда», а ты, крича – «я ухожу от тебя!», а отец – «выход всё равно должен быть»… 

Ключевые слова, которые я выделил среди монологов отца сводились к простой фразе – воздействовать направленно. Кто-то или что-то поступало не очень хорошо, превращая летние дни в подобие осени. Именно поэтому в подвале нашего дома ожил монстр «да занимайся чем хочешь», который требовал от отца всё больше заботы и внимания, а ещё пожирал электричество, будто дышал им как воздухом. Холодный июнь тем временем плавно перетёк в ещё более холодный июль, поставив жирную точку в апофеозе погодного абсурда. 

Но исследования меня больше не интересовали. 

Монотонные скучные записи температур каждый день как по расписанию нагоняли депрессию. Начав больше времени проводить вне дома, я очень быстро обнаружил, что почти все друзья уже покинули наш славный городок. Оставалось только надеяться, что слова «покинули» и «навсегда» не имеют между собой ничего общего. 

- У всего есть причина и смысл, - бормотал отец за ужином, методично пережёвывая остывшие макароны. – Ну-ка подумай, кто может любить холод? 

- Полярные медведи любят холод, - отозвался я, складывая грязные тарелки в раковину. 

Отец перестал жевать и уставился в точку на стене, словно увидел портал в другой мир. Я бы мог поставить перед ним фаршированный носками старый ботинок, хорошенько поперчив для лучшего пищеварения – уж такой у него был отсутствующий вид. 

- Ну разумеется! – вдруг вскочил он, опрокинув стул. – Холод не причина, а следствие. 

- Следствие чего? – не выдержал я. 

- Плотного облачного покрова. 

Даже не задумываясь, вслух я сделал вполне логичный вывод. 

- Поверхность долгое время и повсеместно не прогревается солнцем, но в тоже время облака не дают остынуть ей быстро. Температура выравнивается, однако со временем нижние слои атмосферы всё равно остывают, не получая солнечного тепла. 

- Значит, - закончил отец, - всё дело в солнце. Надо исправить кое-что, - и он ушёл в подвал. 

Не смотря на короткий «просвет» в наших отношениях, я не собирался отменять задуманного. Чтобы отец ни собирался исправлять, а исправлять главное уже поздно. В конце концов, мне четырнадцать. Пора бы подумать о взрослой, самостоятельной жизни. Наш солнечный городок Приют, расположенный на отшибе цивилизации, с севера упирается в скалистые холмы, поросшие тёмным ельником. За ними когда-то жило и питалось Горнорудное Чудовище, давая работу местным жителям, но шахту и карьеры прикрыли лет десять тому. Туда мне путь заказан. Ещё я бы мог выйти на федеральную трассу, словить попутку и уехать в Рис-Рис – большой город далеко на юге. Устроиться официантом или работником на кухню, чтобы поднакопить денег на учёбу, но сдаётся мне, на такой работе я сам еле выживу, какие тут накопления. Куда-то ещё меня вряд ли возьмут. Или… я бы мог прийти на ферму Маршей у нас в Приюте. Убирать за коровами дерьмо и готовить скотину к бойне – работёнка так себе, но и выбор, будем честны, у меня так себе. 

Через несколько дней мы столкнулись в коридоре. На мне тёплая куртка и шапка, джинсы, туристические ботинки на толстой подошве, за плечами рюкзак, набитый домашней утварью. Он в грязном халате поверх рубашки и джинс, на руках толстые резиновые перчатки. 

- Без направленного, мощного воздействия ничего не выйдет, - пробормотал отец, вытаскивая коробки из старого шкафа. – Изменить погоду на значительном расстоянии затея, обречённая на провал. Но локальные, точечные импульсы могут кое-что исправить… Жди здесь, - добавил он, забрав одну из коробок. 

Возможно, сказанное почудилось… но отец и правда сказал «изменить погоду»? 

Я протянул руку к двери, и тут наконец услышал монстра, жившего в подвале нашего дома. «Да занимайся чем хочешь» низко зарычал, словно предупреждал не подходить ближе. Рычание перешло в низкий гул с тяжёлым свистом. Нарастающими кругами гул набирал частоту. Я невольно поморщился и распахнул дверь. Над крышами соседних домов дрейфовали распухшие от влаги серые облака. Улица встретила резким порывом промозглого ветра. Отец появился за спиной неожиданно. 

- Давай-ка отойдём, - сказал он, неся перед собой маленькую пластиковую коробочку, перемотанную изолентой. Из коробочки торчала короткая антенна, а в центре, в окружении мигающих лампочек, ждал своего часа переключатель.

Мы вышли к дороге и повернулись к дому. Только сейчас я заметил на крыше прибавление: две длинные антенны, направленные к тучам. 

- Когда ты их установил? – поинтересовался я. 

- Прошлой ночью, - сказал отец и передвинул флажок переключателя. 

Гул и рычание подвального монстра стали слышны у дороги. В доме началось нечто страшное. Оглушительный треск заставил меня вздрогнуть. Отец, видя моё волнение, победно усмехнулся:

- Здорово, да? 

- Не то слово, - выдохнул я. 

Глаза ничего не видели, но готов поклясться, что кожей прочувствовал электрический импульс, вырвавшийся из подвала словно из заточения. Импульс пронёсся по толстому кабелю и выстрелил из длинной антенны в хмурые небеса. В тот же миг рыхлые облака над нашим домом разбросало словно взрывом. Следующий импульс сорвал с кончика антенны электрический разряд, на долю мгновения я увидел изогнутый светящийся хлыст, ударивший в небо. Затем ещё и ещё – продолжительный, долгий разряд, бивший в тучи направленным потоком. В облаках ширилась и росла дыра, пока… пока сверху не пробился узкий и яркий лучик света. Края сырых туч мгновенно выкипели. Отец вернул флажок переключателя на место. 

- Дальше справится солнце, - сказал он, - а пока, ты ничего не хочешь рассказать? 

Отец внимательно осмотрел моё снаряжение. 

- Ничего такого, о чём тебе стоит волноваться, - ответил я, и тут заметил на другой улице чёрный микроавтобус с надписью на борту «Климатическая установка Болла». Машина ехала подозрительно медленно. Управлял ей – или мне лишь показалось – высокий и тонкий, как стебель растения, человек с бледной не видевшей солнца кожей. 

- Послушай, - отец положил руку на плечо, и мне захотелось сделать шаг в сторону, - мы с мамой не очень-то ладили в последнее время. Но ты должен знать, я люблю её, а она, уверен в этом, любит меня. 

И поэтому вы разъехались, подумал я, но вслух произнёс:

- Ага. 

- Ты надумал уйти? – спросил он прямо. 

Я неуверенно покачал головой, произнёс медленно:

- Я подумал, что на ферме Маршей не хватает свободных рук, а мне не мешает бы подзаработать. 

Отец чему-то ухмыльнулся. 

- Я ушёл из дома в шестнадцать, - сказал он, убирая «пульт» в карман куртки. – И с тех пор обеспечивал сам себя. - А затем добавил, посмотрев на тучи, расползающиеся по небу в стороны словно жир от капли моющего средства. – Знать бы, кому это выгодно. 

Чёрный микроавтобус тем временем свернул на перекрёстке и скрылся за домом. 

Погода держалась несколько суток. Днём припекало солнце, а ночью виднелись звёзды. Выпаренная вода собралась в плотные облака над нашим городком, и через пару дней, когда тучи сомкнулись вновь, налетел яростный ветер и хлынул настоящий свирепый ливень. Мы прятались в домах как звери в норах, пережидая буйство стихии. До фермы Маршей я успел добраться, но никого из владельцев не застал, а бывшие там работники, больше похожие на бродяг, которых пустили под крышу, принимать на работу не имели права. То есть работать-то я мог, но кто бы платил? 

Если хорошенько пораскинуть мозгами, выходила печальная картина – вместо наполненного приключениями лета я проводил дни под крышей родительского дома, лишённый в одночасье друзей, прячась от безумства стихии, одержимости своего отца, в попытках оправдать уход матери. Я даже на работу не мог устроиться или уехать в большой город без риска оказаться в полицейском участке. Неудивительно, что депрессия по-хозяйски залезла в мою кровать в обуви и улеглась рядом со счастливой улыбкой. От нечего делать я лежал и крутил ручку радио, пока не поймал эфир с харизматичным профессором астрономии в отставке. Он-то и вернул меня к надежде на лучшее заразительным энтузиазмом и доводами, клавшими на обе лопатки гостей передачи. Эфир на удивление хорошо принимался моим стареньким радио, так что вечера теперь были лишены скуки. Профессор, когда не принимал гостей, говоривших серьёзным тоном об искусственном происхождении Луны и знаках на полях, много чего рассказывал о нашей звёздной системе. Например, что Нептун обнаружили благодаря наблюдениям за Ураном и отклонением его от того пути, которому он должен следовать согласно расчётам, а это значило влияние на Уран ещё одной, неоткрытой планеты. Что далеко за Нептуном находится ледяное царство долгопериодических комет – облако Оорта – и что месторождение пролетающей вблизи Солнца кометы определить достаточно просто, всего лишь измерив её скорость. Если скорость кометы ниже скорости, необходимой для преодоления притяжения нашей звезды, то комета прилетела из облака Оорта и принадлежит солнечной системе. Если же скорость выше… 

Вобщем, таких комет в прошлом году было три. И одна из них опасно близко пролетела к Земле. 

Профессор в своих монологах плавно перешёл к Марсу и планируемым туда экспедициям. Атмосфера Марса, оказывается, куда длиннее земной атмосферы из-за низкой гравитации на этой планете. И на девяносто пять процентов состоит из углекислого газа. И Марс получает вдвое меньше тепла, чем Земля. И что людям там придётся несладко, если они планируют отправиться туда… 

Тут я подскочил с кровати и заходил по комнате кругами. Ну конечно! Чем лежать дома и горевать по поводу погоды – да и всей жизни в целом – лучше придумаю себе интересное занятие. Занятие, которое вернёт мне хорошее настроение и приподнятость духа. Откроет мне дверь в то лето, в котором мне хотелось бы оказаться. В лето, наполненное приключениями. Знаете, какое занятие лучшего всего подходит для этого? 

Экспедиция. 

Я отправляюсь в экспедицию на другую планету! 

И я стал готовиться к ней. Первым делом раздобыл карту окрестностей Приюта. Рассматривая схему нашего маленького городка, протянувшегося с запада на восток вдоль извилистой речушки Кровосток, я сходу отмёл большую часть направлений. На север идти бесполезно: там скалистые холмы, поросшие деревьями, а это мало похоже на пейзаж другой планеты, по моим представлениям. На западе и востоке старые, заросшие высокой травой и кустарниками поля – уж точно не годится. На юге за фермой Маршей простираются болота, но есть там одно место, похожее на то, что я ищу – заброшенная старая свалка, каменистый пустырь. Если не подходить к оврагу, заваленному мусором, пейзаж-то в целом годный. 

В гараже нашёлся старый мотоциклетный шлем – хорошая замена шлему от космического скафандра. Сбоку от шлема я приделал на скотч налобный фонарик. На планете, решил я, должна быть разреженная атмосфера и низкая температура – почти как на Марсе – и позарез нужен костюм, чтобы выровнять давление и не умереть от холода. Тут мне тоже свезло – в одной из коробок нашёлся гоночный костюм отца из его далёкой молодости, когда он ездил на карте. Костюм пришёлся в пору и был тёмно-синего цвета с нашивкой клуба на рукаве. Сгодится. Заместо баллонов с сжатым кислородом я нацепил туристический рюкзак на тридцать пять литров, вставив внутрь пластиковые бутылки, наполненные водой. И обувь – кроме разношенных беговых кроссовок ничего не было, ну да ладно, не суть. 

Отец в последнее время несколько раз уходил из дома, беря с собой дорожную сумку. Занятый подготовкой к экспедиции, я не очень-то обращал внимание на его внешний вид, но за день до назначенной даты мы столкнулись у входной двери. Отец выглядел измученным, подавленным и что-то бормотал, погружённый в свои мысли. 

- Им не нравится солнце, - услышал я сквозь бормотание. – Не нравится солнце… 

Тут я заметил на его руке синие полосы от синяков, словно кто-то сдавливал жгутом ему руку. Он поднял на меня затравленный взгляд и кисло улыбнулся:

- А дело-то куда серьёзней. 

- Угу, - кивнул я и вылетел на улицу, бросившись к гаражу. Я как раз тогда искал пояс с петлями для инструментов, ведь настоящие астронавты не только пешком по поверхности бродят, они ещё исследованиями занимаются. Мне бы тоже не мешало собрать несколько камушков и доставить на Базу. Выбежав на улицу, я увидел чёрный микроавтобус, остановившийся через дорогу. В последнее время он тут часто разъезжал, и водитель – я окрестил его человеком-стеблем, проще говоря Длинным – даже стучался к соседям. О чём можно было разговаривать пятнадцать минут представителю «Климатической установки Болла» с простыми жителями, понятия не имею. Он что, им снег продавал раньше времени? 

- Послушай, - сказал мне отец вечером, - завтра я собираюсь провести новый опыт и мне понадобится твоя помощь. Не хочешь сделать это вместе? 

- Завтра не могу, - просто ответил я. 

Отец нахмурился, но промолчал. Я встал и, проходя мимо, похлопал его по плечу:

- Давай в другой день, ладно? 

В своей комнате я лёг и включил радио. Харизматичный профессор бодрым энергичным голосом вещал:

- Парадокс Ферми легко объясняется колоссальными расстояниями и большим набором условий, необходимых для возникновения жизни. Речь не о микробах, разумеется – микробы  условно есть везде. И речь даже не о высших растениях и млекопитающих. Мы говорим о разумной жизни, для появления которой нужна не только сумма благоприятных факторов, но и долгие, долгие годы эволюции, которая в свою очередь не гарантирует интеллект. Эволюция слепа в этом вопросе, как вы понимаете. 

- Вы считаете, пришельцев не существует? – спросил кто-то высоким, размеренным голосом, наделённым одновременно слабостью и таящим угрозу. У меня от этого голоса мурашки пошли по коже. 

- На нашей планете уж точно, - хохотнул профессор. – Вы ещё скажите, они занимают места в правительстве. Давайте кроме шуток, - продолжил он уже серьёзным тоном, - даже если в каждой звёздной системе будет планета подобная нашей Земле, слишком уж много факторов должны сложиться воедино и в нужный момент, чтобы у всеядных, подобных нам, появился разум. Так что давайте оставим эти разговоры про… 

Тут я уснул, не заметив подкравшейся усталости. 

- Некогда! – крикнул я утром, пролетев мимо отца, который появился из подвала в толстых резиновых перчатках и резиновых тапках на толстой подошве. 

- Всего лишь провод подержать, - начал было он. 

- Не сегодня! 

Я вылетел во двор, держа на сгибе локтя мотоциклетный шлем с примотанным сбоку налобным фонариком. За спиной болтался рюкзак с двумя пластиковыми бутылками, наполненными водой, имитируя баллоны со сжатой кислородной смесью. К поясу крепилось радио, и голос профессора, когда не играла музыка, вещал про жизнь марсопроходцев. Погода стояла отвратная. Низкие, грязные тучи елозили рыхлыми животами по крышам домов. Термометр с утра показывал шесть градусов. Я пробежал несколько домов и устремился по тропинке вниз с холма к мосту через Кровосток. Подвесной пешеходный мост раскачивался и дрожал от моих шагов. Тёмные воды внизу омывали крупные валуны, выставившие спины к небу. Берега заросли густыми кустами. Пробежав мост, я оказался в той части Приюта, где обычно люди стараются не появляться – кроме фермы Маршей, пустыря, на который я бежал со всех ног, и городской свалки – здесь делать нечего. 

Я бежал по тропинке, ничуть не смущённый накрапывающим дождём и холодом, пробиравшим до костей. Наконец впереди показался край пустыря – глиняный вал вперемешку с камнями, поросший мелкими кустами. Я знал, что за ним откроется ровная каменистая площадка. Когда-то здесь собирались строить торговый центр или склад, так что бульдозеры поработали на славу, но строительство заглохло и умерло, а площадка осталась. На другой стороне был овраг, куда скидывали мусор с подъездной дороги. У оврага – бездонного обрыва, обрывающего мою карту с юга – я хотел развернуться и пройти назад по другой части пустыря, собирая по пути камешки. 

Ну всё, сказал я себе, включая фантазию. Экспедиция начинается! 

- Приём, как слышно? – сказал я в шлем, взбираясь на глиняный вал. – Проверка связи. 

Сигнал хороший. 

- Покидаю безопасную зону и выхожу в долину, - сообщил я. – Спускаюсь с насыпи. 

Вас понял, Кеплер-один. Держите нас в курсе. 

Через несколько минут, когда глиняный вал остался позади, и я уже топал по плотной каменистой поверхности, пришло время нового доклада. 

- Пока всё складывается отлично. Давление в норме, запас кислорода… - я посмотрел на воображаемый браслет на левой руке, - девяносто восемь процентов. Продвигаюсь вглубь равнины. Видимость превосходная. 

Хорошо, Кеплер-один. Так держать! 

Я делал шаг за шагом, продвигаясь вглубь неизвестного. Равнина незнакомой планеты простиралась до бесконечности, растянулась на многие парсеки во все стороны. Только камень, ветер, песок и холод, проникающий даже сквозь оболочку скафандра. 

Кеплер-один?

- На связи. 

Вносим уточнения в метеорологические условия. Отмечаем повышение температуры и повышенную солнечную активность. Вы находитесь под прямым воздействием солнечных лучей! 

Я поднял голову и увидел расширяющийся просвет в тучах. В обрывах облаков мелькнула синева. Тепло коснулось плеч, спины, густая тень вытянулась по земле. Я продолжил путь с надеждой, что скафандр защитит меня от космических лучей и радиации. 

Впереди, под грудой строительных обломков внезапно что-то сдвинулось. Я в оцепенении остановился. 

- База, приём. 

Кеплер-один, в чём дело? 

- Наблюдаю движение, - доложил я, почувствовав внезапную скованность и дрожь в голосе. 

Вы можете описать объект, Кеплер-один?

- Э-э… не уверен, - пробормотал я. – Нечто длинное, тонкое и ползучее, - я запнулся, подбирая выражение, - как растение. 

Как оно ведёт себя?

- Спряталось под камнями, База, - ответил я. 

Хорошо, Кеплер-один. Продолжайте движение, но будьте внимательны. 

Я приближался к обломкам с осторожностью змеелова, встретившего в джунглях самую ядовитую кобру. В тени бетонных блоков и строительного мусора нечто переползало с места на места, извиваясь тёмно-зелёным стеблем. Вдруг я увидел цветок бардового цвета, смотрящий в мою сторону. Он поднялся над переплетением стеблей и остановился, плавно покачиваясь, словно трава на лёгком ветру. С каждым шагом моя тень приближалась к груде обломком, под которыми затаилось незнакомое, неизвестное и странное растение. 

- База, - позвал я, - нахожусь в прямой близости от объекта. Оно… 

Стебли выстрелили из-под цветка будто жгуты, едва я оказался у обломков в паре шагов. Одно обхватило мою ногу под коленом, а другое обвило лодыжку. Господи, как я закричал! 

- База! База! Оно схватило меня! 

Стебли дёрнулись, и я едва не упал на землю. 

Кеплер-один, сохраняйте спокойствие. Постарайтесь освободиться. Думайте! 

Стебли потащили меня к обломкам, но не с такой силой, которую представляло моё воображение, подгоняемое страхом. В действительности же им удалось сдвинуть меня всего-то на полшага. Но вот ногу стебли держали крепко. Первое время я пытался убежать прочь от обломков, но не преодолел и метра. 

Кеплер-один, без паники. 

Я рванулся что есть сил, но едва не упал от собственного безрассудства. Тогда, поддавшись внезапной догадке,  я сделал пару шагов в сторону обломков, и стебли заметно провисли, но спустя пару секунд вновь натянулись. 

Кеплер-один, идите к обломкам. Быстро! 

Я подчинился и оказался у груды бетонных глыб, под которыми раскачивался цветок. Стебли ослабли. Свободной ногой я наступил на один что есть сил. Нога у колена освободилась. Второй удар – и лодыжка тоже свободна. Я отскочил в сторону, будто от клубка ядовитых змей. Упал, ударившись шлемом о камень и расцарапав правую ладонь, вскочил и бросился прочь. От беготни с пояса слетело радио. Вскоре я уже переваливал через глиняный вал, кусты лезли в лицо. Но вылез я не к мосту, а куда-то в сторону, и тут увидел совершенный, невообразимый ужас – дохлую корову, оплетённую с ног до головы растениями. Они словно выросли на ней, проросли изнутри. 

Я содрал с головы шлем, ибо воздуха не хватало. Теперь-то их стало слышно – тихое шевеление, переползание, шебуршание. 

И я снова закричал. Закричал на всю округу. 



Сейчас я сижу в подвале в логове чудовища, которого придумал мой отец, за его рабочим столом и пишу эти строки карандашом на бумаге. Не в надежде, что их кто-нибудь прочтёт – а чтобы хоть как-то выговориться. 

Прорыв в тучах в день экспедиции был делом его рук и мысли. Отец каким-то образом ещё раньше, чем Длинные объявились в нашем городке понял, что плохую погоду делают те, кому невыгодно солнце. Вспоминая подробности моей вылазки на пустырь, я неизбежно прихожу к тому же выводу. Тот цветок прятался под обломками не случайно. Вернее, он скользнул туда, едва появился просвет в тучах – именно это движение я и заметил. Стеблям, убившим корову, от солнца досталось немало. Это я понял, когда на прошлой неделе наконец собрался с духом и вернулся на пустырь. Стебли почернели, а некоторые сгорели, словно бумага. 

Отец пропал. Когда я вернулся из экспедиции, дом был пуст, словно я всегда жил один. Я думаю, Длинные после второго удачного опыта с монстром, похитили его. Кто они и почему разъезжают в фургонах по городку, я не знаю и знать не хочу, но если мой отец пропал по их вине – в чём я не сомневаюсь – Длинным не поздоровиться. 

В записях отца разобраться оказалось несложно. У него была полезная привычка записывать в краткой форме свой каждый шаг, так что я не только подружился с чудовищем, но и придумал как усилить мощность и продолжительность направленного воздействия. Сейчас середина августа, и тёплые дни на исходе. Если мне не удастся разогнать тучи на долгое время – по моим прикидкам с неделю, чтобы не оставить ползунам ни шанса – они рано или поздно проберутся в мой дом и задушат меня в своей кровати. На случай появления Длинных я приготовил кучу огня. Думаю, они боятся пожара сильнее, чем ружей. У меня тут баллончики с аэрозолем и спички, как экстренная мера. Бензин в бутылках. Электрическая ограда вокруг дома. К слову, по какой-то причине Длинных я опасаюсь меньше, чем ползунов. Длинные всё же весьма похожи на людей, а вот ползуны… 

Ползунов я слышу каждую ночь. Они шевелятся возле дома, переползают и шепчутся под окнами. Иногда мне кажется, что Длинные им служат – ездят и ставят на земле свои «климатические установки», чтобы создать тучи. Так что да, главные тут ползуны. 

Ну всё, пора заканчивать писанину и готовиться к завтрашнему дню. Ну а к тому, что лето уже закончилось и вряд ли вообще когда-нибудь будет, я уже давно готов.

№16

Холодильник

Вопрос решать нужно было срочно, и решить его по-хорошему смогут только деньги.  Как долго Мишка сможет это скрывать он не знал, но надеялся продержаться пару месяцев. Благо вчера как раз начался самый жаркий сезон в году, и для любителей потолкаться на переполненных пляжах морского курорта открылась новая дверь в лето. Почесав затылок грязным пальцем, он захлопнул крышку холодильника и направился просить дядю Гошу об услуге. Для исполнения ее мечты требовались деньги, много денег.

-Ну дядя Гоша! - Мишка молил профессионально, проникновенно, словно три года отучился в театральном.

-Миша, дорогой мой! Ну какой аванс?! Где ты видел, чтобы дядя Гоша таки раздавал авансы?! - Гоша прошаркал мимо мальца, протирая очередную дырку в фартуке на огромном пузе, и зашел за прилавок.

-Дядя Гоша, десять процентов ваши, чистая выгода! - Продолжал договариваться Миша.

-Шо ты мне тут говоришь, Мишаня? Ну какие десять процентов? Десять процентов, ха! Сара, ты таки слышала этого мальчугана, - обратился хозяин лавки к своей жене, - он мне говорит выгода твоя дядя Гоша целых десять процентов. - Вытирая вымазанные в рыбьих мозгах руки о передник, он продолжил обучать мальчишку.

-Запомни Миша, десять процентов это тебе на чай на вокзале за багаж дадут, тут дядя Гоша не работает за так. Иди отсюда, не мешай клиентам таки видеть мой прилавок.

Хлюпая носом, Мишка вышел довольный из магазинчика на набережной. Если дядя Гоша на десять не согласился, то на двадцать пойдет как миленький, но уже завтра. Лучшие креветки в городе так просто упускать нельзя. День только начинался, солнце слепило и обжигало кожу, соленый ветер с моря приятно щекотал ноздри. Мишка окинул взглядом пляжную зону и с удовольствием заметил, как разноцветное ассорти из туристов засыпало песок своими телесами. Смекнув, что на улице градусов поди под тридцать с хвостиком, он быстрым шагом отправился на рынок к Лариске и тете Люде, чтобы не терять ни одного дня заработка.

        Лариска не была слишком красивой или ладной девушкой. Будучи лишь на два года старше Миши, она привлекала внимание только своей необычной косой. Лет эдак в семь от роду ее пьяный папаня решил, что жена ему изменяет с соседом и набросился на нее с топором. Лариска, дура-дурой, вступилась за мамашу и получила небольшой шрам на виске и резко поседевшие волосы. До тринадцати лет у нее голова была белее пены во время прибоя. Но после темно-русые волосы стали отрастать сами по себе. Она решила не обрезать белесую косу, и теперь весь район ее по косе и узнает. Лариска-белая вдова прозвали ее ребята.

Пропетляв между небольшими лавками и магазинчиками, Мишка быстро добежал под палящим солнцем до входа в рынок. Лариска торговала мороженым этим летом и могла дать протекцию другу перед тетей Лидой.

-Жарко сегодня, дай фруктового пожалуйста, - сходу выпалил Мишаня.

Лариска улыбнулась и достала мороженное из морозильника. Вкратце изложив свою просьбу подруге, Миша получил наставление от девушки, лизнул уже активно тающее мороженое и направился к тете Лиде. Мишка подумал было даже купить девушке что-нибудь приятное с аванса в благодарность, порадовать подругу, но вспомнил о крупных предстоящих расходах и грустно поник в душе.

-Сколько? - С наскока спросила тетя Лида. Водрузив свое грузное оплывшее тело на маленький стульчик в подсобке, она внимательно пересчитывала вчерашнюю выручку.

-Два холодильничка. - Быстро выпалил Миша.

-Два? - Спокойно уточнила тетя Лида.

-Да, двух на день вполне достаточно. И десять процентов ваши.  - Миша знал тетю Лиду почти всю свою жизнь. Владелица рынка на набережной жила с ним по соседству и еще помнила мальчишку, когда он только учился ходить. Однажды он даже починил ей телевизор, чем заслужил огромное уважение у тети Лиды и всех соседей по двору. В технике у них разбирался только дед Моня, да и то только старое радио мог починить.

-Десять говоришь… - Задумчиво повторила тетя Лида, продолжая перебирать толстыми пальцами грязные купюры. - Десять можно…-  резюмировала она и наконец отложила толстенную пачку денег на стол и записала итоговую цифру в тетрадке.

-Пойди к Яше, шо на складах, и возьми у него холодильники, скажи я дала добро...Ох…- Грузное тело с трудом поднималось и тем более перемещалось на оплывших ногах, но тетя Лида все же встала и подошла к мальчишке…- Товар возьмешь у Лариски… Ох…Вечером жду кассу.

-Спасибо вам, тетя Лида. - Мишка широко улыбнулся и уже хотел было ринуться воплощать задуманное в жизнь.

-Стой...Ох...Быстрый же ты…- Тетя Лида снова присела на стульчик, благоразумно рассудив, что ноги надо беречь.  -  Как мать то? - Спросила она мальчика.

-Все хорошо, тетя Лида. Спасибо что спросили.

-Ну, хорошо то хорошо. Беги. Не забудь, вечером жду кассу! - Крикнула она вдогонку и вернулась к своим записям.

Пляж казался одной большой печкой, на которой рассыпали цветные горошины. Тут и там лежали люди, лежали и плавились под душным летним солнцем. Многие, рассудив, что в воде будет приятней проводить время, заполонили всю прибрежную зону и от души плескались на волнах. Мишке казалось, что еще чуть-чуть и не видно будет песка, лишь шляпки да зонтики всех цветов и размеров.

-Мороженное! Холодное мороженое! - Мишка, мягко вгрузая в песок, медленно прогуливался под палящими лучами и кричал.

-Мороженное! Холодное мороженое!

Он ловко переступал между разложенными в беспорядке лежаками и полотенцами. Время было хоть и утреннее, но уже очень жаркое, потому Мишка не просто надеялся заработать, он планировал покрыть свои расходы на аренду креветок у дяди Гоши за следующие два дня.

-Мороженное! Холодное мороженое!

-Ха. Холодное мороженое и все! - Двое мальчишек подошли к Мишке и стали подшучивать над ним.

-Кто ж кричит то такое?! - Черноволосый с курносым носом мальчуган шутил не колко, видно было, что ребята не хотели обидеть новенького.

-Смотри как надо, - сказал говорливый пацаненок и обратился к другу, — Серега, продемонстрируй навыки профессионала.

Второй мальчишка улыбнулся и сделал несколько шагов вперед, крича во всю глотку.

-Черноморская креветка для поднятия пипетки! Кто креветку не купил, тот на море протупил! Кто креветку не возьмет, от того жена уйдет!

-Ну, понял? - спросил черноволосый Мишу.

-Да...Наверное - Миша ответил неуверенно как-то, несмело. Работа на пляже не была для него сильной новинкой, но и не частым заработком. Миша помогал маме за прилавком в небольшом магазинчике раньше, а сейчас… Сейчас надо было выкручиваться по-другому.

-Почем креветки? - Широкоплечий с уже наметившимся пузиком мужчина в белой кепке обратился к ребятам.

-Недорого и главное свежее. Бесплатно попробуйте, за уши потом не оторветесь. Весь товар у меня купите и еще придете. - Затараторил голосистый паренек.

-Ладно уж бахвалится. Небось, как все, на рынке купили и носите сейчас тут. - Ухмыльнулся потенциальный покупатель.

-Уважаемый, мы с утра с Серегой лично на лиман ходили, и моя мама засолила не хуже ресторанных шеф-поваров. Это натурпродукт, или вы думаете мы вам тут усики на уши вешаем? Товар свежий, сегодняшний. Мы фуфло не продаем. У нас бизнес, дядя. – Уверенно вступил в разговор черноволосый парниша.

Мужчина улыбнулся еще раз, достал из сумки кошелек и стал отсчитывать купюры.

-Ладно, верю. Давайте две.

Мишка учился очень быстро. Тетя Лида даже приговаривала что он хватает знания быстрее, чем треска икру мечет. Почему треска и икру он не понимал, но тете Лиде верил. Он схватывал на лету все, что ему требовалось. Поэтому наставления мальчишек Миша встретил приветственно, и тщательно следил за ними, стараясь впитать все хитрости стихийной продажи на пляже. Договорившись с ними на мороженое, он протаскался за удачливыми бизнесменами весь день и продал все, даже заработал сверху. Ребята собирались прощупать другой пляж за дугой на следующий день и предложили Мишке присоединиться. Но разумно рассудив, что он, продавая завтра креветки составит конкуренцию ребятам, решил отказать. Мальчишки попрощались и разошлись каждый в свою сторону.

Сдав кассу тете Лиде и пересчитав оставшийся бонус, Миша воодушевился и отправился домой.

-Здравствуйте, дед Моня. - Вежливо поздоровался мальчик

-И тебе не хворать. - Спокойно ответил тот и достал из кармана самокрутки. Дед Моня был настолько стар, что помнил еще первую революцию, о чем частенько рассказывал детям двора. Невысокий и худой, старческая кожа покрыла его тело мелкими морщинами от пяток до головы. Мише казалось, что под его седой густой шевелюрой кожа на голове тоже сморщенная, словно урюк.

-Марию давно не видел. - Продолжил разговор старожил и смачно затянулся крепчайшим дешевым табаком.

Миша не хотел никому говорить, совсем никому, потому что считал себя виноватым в случившемся. Историю он придумал еще вчера и вот пришла пора проверить ее на прочность.

-Она устроилась в крутой отель что в центре по ночам работать. - Выпалил мальчик на одном дыхании и затих, ожидая продолжения расспросов.

-А. Ну молодец, молодец. - Дед Моня не заметил ничего странного в таком ответе и не стал развивать тему. Но Мишка решил, что требуется уточнить и выпалил.

-Она хочет, чтобы я поступил в училище, вот и решила взять несколько смен подряд, чтобы с надбавкой. - Миша продолжил свою нелепую историю. - Вы же знаете, что сейчас все платно.

-Да, знаю. Раньше не так было, а сейчас да...Хрр...Кхм…- Черная слюна полетела в асфальт и дед Моня, сглотнув оставшее в горле, снова сделал сильную затяжку.

Решив, что уловка сработал и разговор закончен Миша натянуто улыбнулся деду и направился в свою маленькую и теперь абсолютно пустую квартиру в десять квадратных метров.

Миша хотел устроиться на рыболовный катер и заработать много денег, чтобы они с мамой переехали куда получше. Их жилище ремонтировалось в последний раз еще до того, как его мама переехала в этот двор с маленьким сыном на руках. Облупившиеся стены и штукатурка, куски линолеума выела старость и влажность, ранее цветастые обои посерели от старости. Мишина мама старалась поддерживать чистоту и порядок, но на ремонт, даже мелкий, денег у них никогда не было. Мальчик отчаянно желал заработать, заработать много и сразу, чтобы осчастливить ее прекрасные глаза цвета моря. Но Мария хотела совсем другого. Она мечтала, что ее сын выучится и уедет из этой клоаки в счастье, туда, где у него будет другая жизнь. Училище могло стать для ее сына якорем надежды на такую жизнь. Вот только холодильник, мерно жужжащий в углу небольшой кухоньки, был с этим не согласен.

-Креветки покупай, пузо набивай!- Миша уверенно оглашал новые кричалки.

-Креветки высший класс, налетай и ешь на раз!

-Свежий улов для каждого готов!

-Кушай ты креветку, будет стержень крепкий!

-Улыбнись и покупай, ты креветки привечай!

-В море ласковый прибой, ешь креветки ты горой!

Продажи шли на ура. Миша по нескольку раз в день бегал к дяде Гоше за пополнением товара. Новый метод продаж и врождённая харизма давали свои плоды. Увидев успехи мальца, дядя Гоша даже скидку сделал. Сказал коротко:

-В поддержку начинающим предпринимателям.

Каждый день, включая выходные, Миша завлекал гостей и жителей города приобрести креветки по лучшим ценам. К концу сезона его называли креветочный парень, что даже ему льстило в некоторой мере.

-Креветочный парень, дай три. - Запросил молодой мужчина в семейных плавках.

-И мне, и мне! - Кричали две маленькие девочки устраиваясь подле папы на лежаке.

-Ох! Давай четыре. - Решил мужчина и подал Мише деньги.

-А креветки свежие? - Вальяжно протянула бальзаковского возраста дама в огромной соломенной шляпе.

-Свежее чем утренний кофе мадам. - Вежливо ответил Миша и выдал свою харизматичную улыбку.

-Да? - Удивилась дама, - Ну если свежее, то дайте мне попробовать.

-Пробуйте мадам, пробуйте, - Продолжал рисоваться креветочный парень, - У меня даже Отель Гранд Палац закупает их по утрам, для салатов.

-Даже Отель? - Дельно удивилась дама и попробовала одну на язык, аккуратно держа ее между накладных ногтей. – Тогда давайте две.

-Почем креветки у вас? - Поинтересовался лысый бугай с идеально выбритой нижней частью лица размером с добрую лопату.

-Вам со скидкой, если больше двух.

-Скидка мне не нужна, давай пять. - Отрезал бугай и забрал пакетики с деликатесами.

Продажи шли очень хорошо, Миша отчасти даже был счастлив. Через месяц он купил Лариске огромный пляжный платок, девушки его называли парэо. Рисунок отображал набегающие волны на чистый почти белоснежный песок. Лариса очень обрадовалась и пообещала приготовить ему и Марии как-то фирменный пирог с мясом. Он старался скрывать свое настроение от всех. Каждый день его улыбка озаряла родной пляж и каждый вечер дома на глазах у него выступали слезы. Он садился на кухне на табурет и долго-долго смотрел на холодильник. Слезы катились крупными соляными глыбами вниз по подбородку, обжигая высохшую за день на солнце кожу. Мишка старался не думать о том дне, но раз за разом проклятый старый советский холодильник напоминал ему о случившемся.

Вечером они поссорились, да так что слышал весь двор. Из квартиры напротив на втором этаже в полукруглый классический городской дворик вышел дед Моня и закурил. Прислушавшись к раздающимся крикам, старик покачал головой, но ничего не сказал, продолжил молча сидеть и думать о своем. В большой семье, даже дворовой не принято лезть в чужие ссоры, это все знали. Мишка не выдержал и выбежал из квартиры, словно чайка за добычей, и улетел в сторону ночного прибоя. Спустя несколько часов, подышав ночными волнами и успокоив сердце, он решил вернуться домой и поговорить с матерью еще раз, вразумить ее. Когда он входил, сердце еще колотилось от гнева, и он не заметил сломанный засов. Пройдя в единственную комнату в их жилище, он замер на месте…

-Привет! - Радостно воскликнула Лариска и зашла внутрь. Мишка вынырнул из очередного витка воспоминаний и одёрнул голову.

-Привет.  - Ответил мальчик и встал с табурета.

-А я тебе и тете Марии пирог принесла. Она дома? - Все так же весело говорила белокосая подруга.

-Нет…- Мишка замялся, Лариска была очень хорошим другом, и он старался ей не врать никогда. Но тут случай был особый. - Она на работе, - выпалил мальчуган и стал услужливо пододвигать табуретку девушке.

-Ага. Ну, хорошо. Тогда вместе попробуем пирог, да? - Лариса деловито положила пирог на стол и уже ставила на плиту чайник.

Угрюмый холодильник мешал сосредоточится. Его ржавые края и пожелтевшие бока давили на Мишу своим знанием. Эта чертова техника пыталась залезть к нему в голову, заставить прочувствовать свою вину сполна. Мерное тихое жужжание словно напевало ему изнутри и подогревало и без того разожжённый костер сожаления. Миша отвернулся от бело-серого холодильника и уставился на Лариску, стараясь сосредоточится на ее словах. Она говорила что-то о своей работе, кажется тетя Лида ей премию зажилила. Потом она трещала о каких-то своих женских делах, то ли о подружках, то ли о чем-то еще. Миша пытался слушать, специально внимательно смотрел девушке в глаза и ловил каждое слово. Но получалось очень плохо. Боковым зрением Миша видел его, он казалось все сильнее начинал гудеть, увеличивая громкость с каждым мерным жжжжж. Миша проглотил пирог не жуя, поблагодарил подругу за оказанную любезность и обещал передать оставленный кусочек маме. Маме…Ночью он ушел спать на пляж, чтобы не слышать, как эта старая допотопная техника продолжает вешать на него невыносимый груз вины, заставляет постоянно думать о том дне.

Той ночью были такие же прекрасные звезды. Миша смотрел на них в отражении водной глади и не мог налюбоваться. Казалось все проблемы уходили с каждой волной в море, далеко, за пределы этого мира. Тогда он пришел домой с надеждой решить спор и прежде всего извинится. Извинится за свое свинство и несдержанность. Он хотел показать, что уже вырос, что на него можно положиться, что он уже не маленький. А вышло...Вышло все очень плохо. Когда он вошел в комнату то резко замер. Мама лежала в неестественной позе на кровати. Одним движением он преодолел всю комнату и склонился над ее лицом. Ни звука, ни всхлипа. Кровь был по всюду, на разорванном платье, на кровати, по всему телу были резаные раны. Ржавым мазком темно-красная кровь струилась по ногам и рукам. Не сразу Миша заметил, что основной красный галстук висит у нее на шее. Он впал в ступор. Он не мог понять, что произошло и почему. Несколько часов он сидел, держа ее за руку и мерно покачивался из стороны в сторону, тупо глядя ей в широко раскрытые безжизненные глаза цвета моря. Когда первые лучи утреннего солнца коснулись оконной рамы, во дворе послышался шум и грохот. Миша понял, что уже утро и тетя Лида спешит на работу. Он встал и подошел к окну, наблюдая за соседкой. Миша отчаянно не хотел, чтобы его маму запомнили такой, поломанной, изрезанной куклой. Он винил себя, винил что ушел, что не уследил за единственным родным человеком в мире. Он очень хотел, чтобы ее запомнили другой. Он сам стал причиной, что мама умерла, сам. Его не было рядом. Подождав пока, тетя Лида и другие соседи разбредутся по работам, он аккуратно переместил мамино тело и принялся за уборку, обдумывая на ходу свой план.

Утром Мишка вернулся в квартиру и стал пересчитывать денежные запасы. По всему выходило, что, поработав еще пару месяцев с волшебными креветками дяди Гоши, он накопит нужную сумму. Металлический ржавый насмехатель все так же мерно гудел. Миша снова почувствовал приступ паники и тяжелый груз вины опустился на его плечи ударом молота. Он сопротивлялся, гнал от себя навязчивые мысли, пытался убедить себя, что он не виноват. Он не убивал ее, но и не защитил. Но холодильник безразлично продолжать гудеть, впиваясь в его душу противным жжжжжж... Миша выбежал на улицу как ошпаренный, выбивая из головы мерное гудение тупого кухонного аппарата.

-Привет, Лариска! - Весело отрапортовал Миша.

-Че запыханный такой, гнался что ль кто за тобой? - Недоверчиво спросила Лариса.

-Нет! Все в порядке. Слушай, а можно у тебя пару дней, недельку перекантоваться? Мы затеяли основательно потравить насекомых, мама будет ночевать на работе-там комната есть у них для отдыха, а мне деться то некуда.

Договорившись с Ларисой о ночлеге, Миша окончательно решил не возвращаться в квартиру без крайней необходимости. Он продолжал работать на пляже, каждый день придумывая все новые кричалки. Работа днем, пустая болтовня с подругой вечером, но ночи...Ночи сводили его с ума. Мысли как мухи роились в его голове и сон все не приходил.

Спустя несколько дней он принял решение и вернулся в квартиру за вещами. Стараясь не обращать внимание на насмешливое жжжжж металлического аппарата, Миша открыл старый чемодан и стал забрасывать вещи не глядя. Он хотел покинуть это место как можно скорее, убежать, не важно куда, но убежать. Чувство вины гнало его вперед, бередило душу и путало мысли. Побег - единственное верное решение. жжжжж…

-Да, заткнись ты уже! - Заорал Миша на холодильник и продолжил собираться. Рука предательски потянулось за фотографией. Мама была очень счастливая на ней. Красивая, самая добрая и любимая мама…которую он не уберег.

Бережно положив фотографию в чемодан сверху на кучу разного хлама, он вытер выступившие слезы на глазах и пошел на кухню. Остановился перед металлическим гробом и открыл дверцу.

-Прости меня пожалуйста, мама. Я тебя очень люблю. - Сказал Миша, обнял окоченевшее тело матери и захлопнул за собой дверцу.

№17

Я наркоман. Тот, кто окончательно опустился в эту рутину. Поиск дозы стал увлекательным квестом, а люди вокруг - непонимающий врагами.
Всё началось тогда, когда я осознал серость мира вокруг. Меня называли странным, но у меня были друзья, так я тогда думал. Мы с нетерпением ждали лета, когда наконец-то закончится вся школьная скука, и можно будет надолго забыть о партах и учебниках. А потом они напились, достали где-то непонятных смесей, водку, решили отметить, я, конечно, был с ними. Меня избили, я боялся идти домой с сзади нами и синяками, тем более, кровью испортил новую рубашку. Решил не возвращаться домой, пока не заживет. Только вот все друзья мне отказали, я остался на улице.
На помощь пришёл наркоман, мой первый дилер. Ночью, на набережной, он нашёл меня, сказал, что так мне станет легче, угостить чем-то. Теперь то я понимаю, что это был наркотик, наркотик слабый, но помогло, правда, ненадолго. Поэтому я просил ещё, он быстро смекнул, что я неплохая жертва, решил подсадить. У него неплохо вышло, мне уже 19,а я не могу остановиться, я выдерживаю неделю, но снова и снова срываюсь.
Дело в том, что я не могу смотреть на людей, на их поступки, на то, какой ужасный этот мир, я вижу всю муть на дне, весь тот ил океана общества. Просто о потому что мне удалось опуститься на дно. Столько лет, я был осторожен. Я прятался, я аккуратно забирал свои смеси, никогда не переходил черту, но не останавливался. Меня пытались вытащить, мне удавалось убедить, что это не нужно. У меня даже есть работа. Но я не живу, моя жизнь ушла куда-то на задний план, я поддерживаю себя здесь, хотя и не знаю зачем.
Но в какой-то момент, как в сказке, все изменилось. Кто бы мог подумать, что и я, любитель почитать, так же, как писатели, сочиню и себе волшебную историю, всего лишь основываясь на одной, случайной встрече. Просто... Я встретил её.
Я шёл за очередной дозой, а она сидела у фонтана, сложив руки на небольшой деревянный сундучок, стоящий на коленях. Он и привлёк моё внимание сначала, а потом уже я поднял глаза на саму девушку. Не скажу что мне она понравилась, длинные белые косы делали её младше своего возраста, странный, бесформенный свитер, рваные джинсы. Только глаза выделялись. Огромные, чёрные, как ночь. Она меня тоже заметила, слишком у меня видимо пристальный был взгляд. Я пошёл ещё медленнее, перевёл взгляд обратно на сундучок, она тут же прикрыла его руками и отвернулась. Я только хмыкнул и пошёл дальше. Уже через час я валялся на кровати, забыв о ней, готовый закинуть в себя очередную порцию наркотиков. Пока она мне не приснилась. Она сидела на краю кровати и улыбалась, глядя на меня своими огромными глазами. А потом, все закончилось.
Я никогда не влюбляться, мне было не в кого, мне было некогда, я, кажется, даже не смог бы никогда разобрать это чувство, узнать, что со мной происходит, если бы не читал... Может я действительно странный, читающий наркоман.
И я стал рисовать с ней истории в своей голове, когда я принимал очередную дозу, фантазии превращались в сны, я хотел встречи, случайной, просто удостовериться, что она не плод моего воображения... Но ничего не происходило. А я ждал, упорно, долго. Наконец-то это произошло, она на летела на меня в книжном, прекрасная, в белом платье, это было первое июня, а я уже начал терять надежду. Только вот я её не признал, ведь теперь и волосы у неё были не белые, а чёрные, почти как глаза.
- Привет, - робко сказала она, пытаясь отстраниться.
- Можно было бы и аккуратнее, - как же я корил себя за свою грубость позже.
- Извини...
И тут она подняла на меня глаза, я понял, что пропал... Это была она, но теперь, ещё прекраснее, теперь она мне нравилась, я понял это сразу.
- А... Это ты.
- Что? - она удивлённо вскинула брови.
- В тот раз у тебя были светлые волосы...
- Я... Это мой натуральный цвет.
Я не понимал почему она со мной разговаривает, но мне вдруг резко стало все равно на то, что будет дальше, я хотел держать её так долго, как только смогу.
- Тебе так больше идёт.
- Спасибо, - она улыбнулась.
Я тонул все больше, помогая себе уйти на дно.
Я только сейчас заметил стопку книг, которые она держала в руках.
- Тебе нужно их унести куда-то? Я не спешу, давай помогу.
Я так боялся, что она откажет, но нет, она согласилась.
Мы шли молча, я нес книги, наслаждаясь миром, который хоть ненадолго обрёл краски. Она просто шагала чуть впереди, иногда оборачиваясь. Я изредка спрашивал её о чем-то, она отвечала, вежливо, с лёгким интересом.
Наш путь закончился слишком быстро. Она остановилась у подъезда.
- Ну все, спасибо большое, что помог, - она приняла книги из моих рук.
- А мы можем увидеться снова?
- Я здесь все лето, конечно.
И она исчезла. А я вернулся в серый мир, туда, где нет красок.
Я ждал долго, я боялся, боялся, что она узнает меня не таким, что моя сказка так быстро закончится. И я упустил так много времени... Две недели, две недели такого короткого лета.
Когда я решился, до её подъезда дошёл как в тумане, меня несла надежда, что я тоже могу ей понравиться.
Я караулил её весь день, кто знает, что мною двигало. Мне нужна была доза, но я терпел.
Она появилась вечером, не передать мои чувства, когда её личико озарила радостная улыбка. И это лето все изменило, я нашёл наркотик, который сильнее всех, я напивался ею, я пьянел, глядя в её глаза. Она знала о моих пристрастиях, но молчала, да и я сам почти перестал искать наркотики, у меня была она.
Каждый день я летел в этот двор, так быстро ставший родным. И мы шли вместе куда угодно, просто гуляли, читали книги, дурачились. Она почти уговорила меня снова поверить людям.
Но лето закончилось, моё солнце село, она уехала.
Я терпел, терпел как мог, но наркотики снова захватили меня, и я прожигал время, добывая средства, а на них дозы.
Но время шло, круг замкнулся. Первое июня, она уже в моих объятиях, красивая, такая повзрослевшая. Я готов был часами её слушать, но лето... Кончается.
Три года я так живу, уже три года. Я не бросил наркотики, я не стал примерным парнем, я такой же, как и серый мир вокруг. Но теперь у меня есть человек, который открывает мне дверь в мир, раскрашивает все вокруг яркими красками. Человек, который дарит мне лето, дарит мне жизнь.

0

6

№18

Мое персональное лето

1

Лето – мое любимое время года. Меня греют воспоминания о том, как я ходил по мягкой и влажной скошенной траве, вдыхал жаркий аромат летнего вечера, нежился в свежей ночной прохладе того времени. Эта память – бальзам для искалеченной души и единственное оружие против моих демонов. Лето – мое любимое время года даже несмотря на то, что большинство воспоминаний о нем – фальшивка. 

Но что же реальность? Реальность – грязная, завшивевшая квартира на восьмом этаже ветхой девятиэтажки. Реальность – война и бесконечная ядерная осень за окном. Реальность – фантомные боли от утраченных ног и страшный, неугасимый зуд в местах спайки плоти и дешевых бионических протезов, купленных с ветеранской пенсии. А еще реальность – доступный высокоскоростной интернет, мозговой порт - имплант и VR-шлем. Я понимаю, что эти блага современных технологий всего лишь подачка от государства. Ширма, ограждающая отморозков, пьяниц, калек-ветеранов и просто недовольных жизнью людей от несправедливой действительности, от желаний что-то в этой самой действительности изменить. Ну да что мне с того?  Виртуальная реальность – маленькая дверь в мое персональное лето, и, пока она открыта, у меня остается шанс не провалиться в пучину безумия окончательно.

Сегодня понедельник, четыре часа дня. Большинство людей уже давно разбрелись по своим местам работы. Но только не я. Капиталистам современности не нужен сумасшедший калека. От него одни убытки. 

Я лежу на старом истрепанном диване, пропахшем потом и техническими жидкостями протезов. В правой руке стакан с водкой, в левой таблетки экстази. Один алкоголь уже не помогает, да и наркотики приглушают чувство тревоги куда хуже, чем раньше. На коленях шлем виртуальной реальности. Я глотаю колесо, заливаю водкой, и водружаю на голову мой проводник в другой, лучший мир. Ограждаю себя от реальности настоящей. От выцветших и пузырящихся, словно язвы, обоев на стенах моей квартиры, от желтых пятен потолка, от грязи и запустения, царящих вокруг, а главное -  от постоянного непрерывного страха и видений. Сейчас установится сигнал и откроется моя маленькая дверь в лето. 

В квартире воняет гарью. Это мой неудавшийся завтрак. Синтетические мясо и картошка, теперь напоминающие ошметки горелой плоти. Утром у меня начался очередной приступ… и я все сжег. Запах не из приятных. Жаль окно не открыть, не проветрить. На улице дождь, боюсь подоконник оплавится. 

Процент загрузки шлема ровняется восьмидесяти семи. За стеной ругаются соседи. Я знаю их. Это Хиро и  Алла, у них есть маленькая дочь по имени Акико. Непривычное имя для русскоговорящего. Ну что поделать, после Войны За Передел Мира, культуры смешались слишком стремительно. Он – складской работник в КиберСис Индастриал. Она – домохозяйка, а по ночам, когда муж на сменах, подрабатывает проституткой, чтобы держать семью на плаву. Он знает об этом и бьет ее. И ребенка бьет. В общем, типичный «средний класс» современности. Сейчас я слышу крик и плач. И звонкие шлепки. Стены тут тонкие. Слышно каждый удар. Вот еще и еще один, и снова... Что-то гулко упало на пол, словно мешок картошки. Надеюсь это он и был.

Девяносто девять процентов… Яркий свет, вспышка - и по телу разливается приятное тепло. Несуществующие ноги больше не болят. Звуки соседской ругани еще слышны, но совсем глухо, будто из другого, чужого мира. Я чувствую лучи солнца на своем лице. Наверное, младенцы переживают что-то подобное в момент рождения. Открываю глаза и… вижу перед собой холм, мшистый и будто бы мягкий. На нем ива, старая и величавая. Она медленно шевелит длинными зелеными косами, поддаваясь летнему ветру.  Позади нее, невысокая скала, поросшая сверху терном. У ее подножия из каменного лона вырывается звонкий родник. Небольшим озерцом он разливается вокруг холма, а затем, преодолевая плотнику, будто бы сложенную местными ребятишками из камней и веток, устремляется вниз, к широкому полноводному каналу. 

Я переступаю ручей, в два шага взбираюсь на холм. Взбираюсь своими, живыми ногами, ногами из плоти и крови. Босыми ступнями ощущаю мягкий влажный мох.   Прикасаюсь к грубой коре древней ивы. Она жесткая, шершавая и теплая. Неужели минуту назад я был в мире, где подобной теплоты больше не сыскать? 

В ветвях ивы шустро юркают небольшие серые птички. Я смотрю на них и понимаю, что улыбаюсь. Спрыгиваю вниз, в озерцо. Брызги в разные стороны. В лучах солнца они светятся словно энергетические разряды. Разряды… будь я там, снаружи, такое сравнение вызвало бы у меня очередной приступ. Делаю глубокий вдох. Чувствую, что летний ветер несет с востока, с обширных сельскохозяйственных полей запах свежескошенной люцерны.

Из-под ног во все стороны бросаются малюсенькие лягушки. Дно водоёма покрыто песком и мягкими водорослями. Я перебираю пальцами в прохладной воде, ощущая мягкую песчаную кашицу на своей коже. 

Сколько раз я видел это место? Десятки? Сотни раз? Это не важно. Не важно, что это место, моё персональное лето, всего лишь компьютерная симуляция, хранящаяся где-то в глубинах интернета, на арендованном сервере. Сейчас компьютерная программа кажется мне реальнее чем… чем реальность. Все за пределами этого места будто бы дурной сон.

Выхожу из-под сени старинной ивы. На мои плечи и голову опускается тяжелое пекло летнего полудня. Я радуюсь этому и быстро шагаю к каналу. 

«Чертова виртуальная реальность – единственная полезная вещь, которую предложил бесплатный психолог», - думаю я.

А ведь не плохо было бы остаться тут навсегда. Бродить по летнему лесу, наслаждаться теплыми вечерами и спокойными ночами. И что с того, что мое настоящее тело будет медленно умирать там, в реальности? Я готов бродить здесь, пока мой разум не угаснет после смерти. Это счастье по сравнению с бесконечными кислотными дождями, искалеченными телом и разумом. По сравнению с воспоминаниями о прошлом… с ведениям… с приступами… Я не сомневаюсь в своем выборе. А что тут думать? Останусь тут, пусть на неделю, на полторы. Но туда… в мир боли я больше не вернусь.   

Я спускаюсь по узкой тропинке к широкому полю, усеянному люцерной. Захожу в нее по щиколотки и чувствую, как по спине бежит неприятный холодок. Жесткий ком паники поднимается откуда-то снизу живота и медленно движется к горлу. Учащается дыхание. Ощущаю, как тяжелые капли пота катятся по щекам на подбородок и падают вниз сквозь зеленые листья люцерны так, словно их не существует. 

- Я не чувствую ног, - хриплю я сам себе. Во рту пересохло, губы еле движутся.   

Перед глазами, как сквозь туман, проявляется картина из прошлого. 

Я вижу яркую вспышку, потом грохот и боль. Грязь везде. В одеже, во рту, в глазах, во мне. На вкус она как кровь. Я смотрю вниз и вижу клочки окровавленных армейских штанов. Ног повыше колен больше нет, только острые обломанные кости и прикипевшая к танковой броне кровоточащая плоть. Моя плоть. Потом все рушится. Сначала воспоминание, потом окружающееся пространство. Они схлопываются друг в друга, а потом наступает темнота и холод.

2

Срываю шлем с головы, бросаю на пол. Яркая летняя картинка, словно утренний сон развеивается, не оставляя и следа. Поднимаюсь, сажусь на край вонючего дивана. Из-под ног с жестяным звоном во все стороны бросаются малюсенькие лягушки… Нет, не лягушки, это катятся пустые пивные банки. Дышу глубоко. Вокруг темнота. Внезапно приглушенный одиночный стук в коридоре. Что? Что это было? Пристально всматриваюсь в густую тьму дверного проема, в коридор.  За мной кто-то следит?

- Кто? – шепчу я, - кто здесь?

Чувство тревоги растет. Сложно понять, действительно ли в моей квартире кто-то есть или начался новый приступ. Я встаю, скрипят грубые механические суставы. 

- Где чертов шлем? Что случилось? – говорю сам с собой, но знаю, сигнал прервался. Что-то с тарелкой приема-передачи. Или кабелем… тянущемся от кухонного окна к роутору, находящемуся в коридоре.

Сколько я был в виртуале? Иной раз время там мчится быстрее, чем в реальности. Взглядом нахожу зеленые цифры электронных настенных часов. Три двадцать пять ночи. Гремя пустыми бутылками и упаковками от чипсов, разбросанными по полу, пробираюсь к выходу в коридор, к выключателю. Попутно натыкаюсь на что-то полукруглое. Первая мысль – электромагнитная противотанковая мина. Сейчас я взорвусь. Адреналин бьет в голову, я падаю на пол, не успев додумать мысль. Закрываю голову руками, зажмуриваюсь до боли. 

Внезапно я уже не в своей квартире. Грохот тяжелых дизельных двигателей вокруг. Смотровая прорезь, в ней кусочек мира – дорога словно река перемешенной грязи. По обе стороны - выжженные многоэтажные руины. Спереди танк. Уличная грязь доходит ему почти да верхних траков. Ещё мгновение – и громкий треск. Даже громче гула двигателей. Потом вспышка, такая яркая, что силуэт машины на несколько минут отпечатается перед глазами. Впереди идущий танк, полурасплавленный и объятый пламенем, кренится вправо. Откидывается люк. Оттуда вырываются клубы дыма, а потом выползают солдаты. В рваной горящей одежде они выбираются наружу, оставляя на раскаленной броне куски ткани и плоти. 

Я чувствую, как падаю куда-то, и открываю глаза. Темнота. Я не на поле боя, а дома, в квартире, лежу на полу, обливаясь потом и прижимая к груди VR-шлем. За окном отбивает стаккато губительный дождь. 

Я судорожно поднимаюсь. Спотыкаясь, чуть не падая, добираюсь до дальней стены комнаты, к выключателю. Раздается щелчок тумблера… А следом - мощный взрыв гранаты. Вспышка, хлопок, жар опаляет тело. Я падаю, кричу. Жжется… Замираю. Затяжной выдох. Открываю глаза, вокруг тьма. Когда привыкаю к мраку, понимаю, что это лампочка. Лампочка… лопнула…

Люстра в коридоре в порядке. Интернет-кабель тоже. Кварцевый свет щиплет глаза. Опускаю взгляд, что бы они привыкли. На полу лежит небольшой изогнутый гвоздик, рядом металлическая фреска. Чеканка изображает высокую стройную женщину с обнаженной грудью и кинжалом в руках. Подарок друга. Кажется, нашелся источник того странного звука. Что же, тяжело вешать картины, когда каждый удар молотка в голове отдается выстрелом. 

В окно на кухне барабанит дождь. Раскрываю оконные створки. В квартиру врывается ночная какофония беднейшего городского района. Треск дождя перемежается с ревом автомобильных двигателей, далеким плачем полицейской серены, громкими криками и смехом группы молодых людей, стоящих внизу, под окнами моей квартиры. 

Опасливо вытягиваю руку наружу. Одежды, защитившей бы меня от кислотного дождя, в квартире нет. Если осадки и правда токсичны, запросто можно получить ожег слизистых тканей, а то и кожи. Капли суетливо барабанят по открытой ладони, разбрызгивая свои крохотные тельца. Вода не несет в себе ни зуд, ни жжение, только холод вечной осени.

Сначала смотрю вниз. Молодые люди – типичная шпана современного города. Одетые в черные брезент-плащи, лоснящиеся беспорядочным разноцветным граффити, они шумят под окнами чужого дома. Уверен, что у многих из них проблемы с законом, у некоторых с алкоголем и наркотиками, у единиц с дозами нейромедиаторов, препятствующих отторжению имплантов. Именно поэтому большинство из них озлоблены и жестоки. 

Обращаю взгляд наверх и вижу причину отключения от глобальной сети, преграду на пути к моему персональному лету. Спутниковая тарелка приема-передачи сломана. Кронштейн выгнут влево, чаша помята, блок приема сорван и болтается на проводе, словно детская игрушка. Интересно, в чем было дело? Должно быть, порыв ветра. И, тем не менее, я снова чувствую пресловутый ком паники, подкатывающий к горлу. 

Ведь если задуматься, дел - то. Дождаться утра, вызвать ремонтников. За небольшую плату те все наладят. Но я не могу ждать. Лето мне нужно сейчас, ведь война в голове больше не дает уснуть здесь, в реальном мире. 

3

Из телефонной трубки доносится странный, но очень знакомый звук. Я знаю, что это. Так звучат противотанковые ракеты класса «воздух - поверхность». Заходя на цель, они издают, казалось бы, далекий рокот, перетекающий вдруг в протяжное «т-у-у-у-у-у-т», а затем раздается взрыв.

- Алло, КиберСис Интернет Индастриал, горячая круглосуточная линия для ветеранов ВЗПМ, меня зовут Ирина, здравствуйте.

Внезапный ответ взрывом раздался в моей голове. Вздрагиваю, чуть не роняю телефонную трубку. 

- Здравствуйте, -хрипло говорю я. - У меня проблема. Тарелка приема - передачи сломалась. Должно быть, ветер, но я…

- Назовите, пожалуйста, ваш адрес.

- Улица Энгельса 89, корпус 1, квартира 22.

- Бывший «Версаль»?

- Т - так точно, -  голос дрожит, сосредоточится трудно.

Меня захлестывает необоснованное чувство того, что кто - то наблюдает. Следит оттуда, из распахнутого настежь окна. Оборачиваюсь - никого, только мокрый подоконник и шторы, лениво развеваемые ночным ветром.

- Мужчина, вы там?

- Т - так точно, извините, отвлекся. 

-Бригада ремонтников прибудет к полудню. Плата за услугу спишется автоматом с вашего пенсионного счета. За час вам прозвонят на моби...

- К полудню меня не устраивает, - перебив, повышаю голос, - присылайте сейчас, меня ждет мое лето, без интернета я никак… - только закончив фразу, понимаю, как глупо это прозвучало.

- Лето? - Недоуменно отвечает оператор, - ну да, лето. Ну и что, что лето? Вы время видели? Да и дождь.

- Но мне нужно…

- Мужчина, бригада ночью не работает, ждите до утра. До свидания.

Связь оборвалась, последовали короткие гудки. 

Мобильник упал и глухо стукнулся о грязный линолеум коридора. Я решительно шагаю к выходу. Через мгновение уже на лестничной клетке. Через полминуты на самом верхнем этаже. Подъем был быстрым, но не самым простым. Протезы слушаются плохо. Должно быть дело в том, что несколько дней назад я прекратил принимать нейромедиаторы. От этих таблеток привкус крови во рту. 

Вижу выход на крышу. Закрытая решеткой лестничная клетка. За решеткой, на потолке люк на крышу, у стены – лестница к выходу.  Вижу на решетке обычный дверной замок. Но личинка выдавлена чем-то твердым. Вместо этого решетка заперта толстой цепью и крупным навесным замком. Нужен ключ, по счастью, я знаю, где его раздобыть.

Стучу в дверь. Еще раз, но никто не открывает. Стучу снова, жду. Дверь большая и тяжелая, обитая старым пожелтевшим металлом. На уровне глаз грубо вмонтировано устройство, представляющее собой сенсорный экран, динамик и цифровую аналоговую клавиатуру под ними. На экранчике красным светится число двадцать три, номер квартиры.

- Кто там? – из динамика доносится женский голос, приятный, но озабоченный.

- Аля, хорошо, что ты дома.

- А, сосед, это ты, - нервно смеется, - так где же мне еще быть - то? Ночь на дворе!

- Покажись, пожалуйста, - отвечаю не сразу, - поговорить надо.

Несколько секунд молчание, потом треск статики из динамика и резкое «Уходи! Ты время видел? Сплю я!»

- Нет, Алла, - повышаю голос, - выйди, поговорим. Это срочно.

Некоторое время никакой реакции. Намереваюсь постучать еще раз, но этого не требуется. Дверь приоткрывается, звякает от напряжения цепочка. В образовавшемся просвете показывается женское лицо с тонкими чертами и большими синими глазами. Оно было бы симпатичным, если бы не крупный синяк и припухлость на щеке. Волосы у появившейся женщины темно-синие, словно изумруд, даже почти черные. Прическа – аккуратное каре, сделанное так, будто женщина собиралась куда-то выйти.

- Что надо?

- Ключи от крыши.

-Какие ключи, что ты несешь?

- От крыши. Алла. Я знаю, чем ты обычно занимаешься по ночам. И знаю, что ты тайно раздобыла один дубликат для себя.

- Я не понимаю, - лицо выражает искреннее удивление.

- Понимаешь. Каждую ночь ты выбираешься на крышу. Оттуда тебя забирает твой сутенер. Он прилетает на аэрокаре. Модель не знаю, но птичка достаточно тихая. 

«Хотя меня все равно будил звук двигателей, -думаю я, - когда я мог спать без помощи моего лета».

Женщина грязно ругается, опускает глаза.

- Ты - то откуда знаешь? – спрашивает она, но сразу же продолжает, - а черт, на хер. Если отдам, ты уйдешь? 

-Да. 

Алла быстро захлопывает дверь. Становится совсем тихо. Собираюсь стучать вновь, но дверь открывается. Из проема высовывается длинная рука с тонкими женскими пальцами.

- На, держи, - ключ падает мне в ладонь. Он оставляет на коже темное пятнышко. Ключ окровавлен.

- Что это за черт, Алла? 

Я поднимаю взгляд на женщину. Ее глаза в ужасе округляются. Мой взгляд цепляется за кончики ее пальцев, лежащие на торце двери. Они в крови.

- У тебя что-то случилось? Хиро что, дома?

Глаза женщины округляются еще сильнее. Она пытается закрыть дверь, но я ее останавливаю.

- Алла? Что-то случилось?

Она не отвечает, только старается захлопнуть дверь. Пытаюсь заглянуть в проем. Смотрю поверх ее головы. В прихожей лежит человеческое тело. Последнее, что вижу перед тем, как Алла все же захлопывает дверь - кровь, залившую комнату. Раздается громкий удар. Это закрылась входная дверь? Или прозвучал выстрел? Перед глазами красным - красно.

Оттираю глаза от крови. Это был снайпер. Только что убили командира танка, приоткрывшего люк, чтобы осмотреться. Содержимое его головы теперь на моем лице. Оно горячее и липкое. Ничего не вижу. Внутри танка душно, Сергей что - то кричит. На ощупь затаскиваю тело командира в утробу машины, Сережа помогает. Я помню его. Командира звали Егор. Нет, Егор, это другой парень, его убило раньше. Командир… Как же звали командира? Паша? Игорь? Я потерял стольких товарищей, что, кажется, будто все их личности после смерти слились вместе и терзают меня. Терзают за то, что я остался жив. Они следят за мной и преследуют. Больше не дают спать. И спасение от них есть только внутри лета.

Прихожу в себя на изгаженном, покрытом липкой грязью полу лестничной клетки. Не сразу понимаю, что судорожно тру глаза сжатыми кулаками. Когда останавливаюсь, замечаю в ладони ключ. Он маленький и покрыт потрескавшимся, словно больная кожа, коричневатым налетом. Сколько я лежу тут? Последнее, что помню - как стучал в дверь соседям. Но что было дальше? Не важно. Гляжу на ключ. Видимо, я получил что хотел, и со мной случился приступ. Пора возвращаться наверх. 

Ключ не подходит. Когда я поднялся и попробовал открыть, понял, что он слишком мал. Кроме того, я обратил внимание, что замок висит так, будто его повесили с внутренней стороны. Когда рассмотрел его, увидел следы граффити. Замок измазан салатовой краской из баллончика. Кляксы отдаленно напоминают неправильной формы черепки, а некоторые линии - кости. Пробую сломать цепь или замок. Не выходит. Дома нет подходящего инструмента для такого дела. Когда стучусь к Алле - никто не открывает. Наверное, напугал ее своим припадком.

4

- Ого! Ого! Смотри, че дядька делает!

- Мужик, ты че обдолбался?

Те ребята в брезент - плащах, они еще здесь, внизу. Кричат мне. Кто - то орет, что я спятил. Черт, кто бы ты ни был, как же ты прав.

- Да ладно, тихо! Пусть лезет! 

- Лезай батя, лезай!

Когда я выбрался в окно кухни, на часах было четыре утра. Я пытался заснуть, но мои покойные товарищи смеялись надо мной. Не давали закрыть глаз. Несколько раз думал о трофейном пистолете. Обычно, я подпираю им книги на полке, но он заряжен. Держу его на всякий случай, если станет совсем невмоготу. Но нет, если я и умру, то только внутри своего персонального лета. В безопасности, без постоянного острого чувства страха, без приступов, без голосов в голове. Если я и умру, то только вернув свой рассудок, свое лето, пусть и фальшивое.

Теперь я стаю на тонком карнизе восьмого этажа. Дождь кончился, холодно. Передо мной пропасть. Внизу черный, словно бездонное озеро, дворовый асфальт, пестрая детская площадка и группа людей, кричащих мне, чтобы я лез выше. Вдали огромный город. Обелиски небоскребов в неоновых отсветах, окутанные кишкой магнитных железных дорог и висячих дорожных магистралей. Венчает картину огромная гранитно-черная и словно бы гладкая пирамида – головной офис КиберСис Индастриал. Гигантская, как гора, упирается она своей вершиной в серое небо, и, кажется, вот - вот пробьёт его, лопнув наш мир как воздушный шарик. Двадцать лет назад я думал, что сражаюсь за Родину, оказалось, за корпоративный дух…

Начинаю карабкаться вверх. С удивлением замечаю новое полезное свойство моих дешевых протезов. Их плоские мыски неплохо впиваются в щели между кирпичами. Наш дом не видел ремонта несколько десятилетий. Стены здесь хрупкие, растрескавшиеся, словно глина в жаркое лето. Сейчас это плюс, есть за что зацепиться пальцами. Тем не менее, некоторые кирпичи разрушаются прямо в моих руках, другие под ногами. Продолжаю держаться и карабкаться вверх. 

Ветер мешает. Вот опять, налетает он сбоку и мягко толкает в спину, будто спешащий куда-то пешеход. Толкает мягко, но напористо. Я то и дело останавливаюсь, боясь быть сдутым. Этот страх странный. Во время очередного порыва ветра я не чувствую кома паники у горла, как тогда, во время отключения от моего лета. Страх, он будто инстинктивный. Мышцы сами стопорятся, пальцы сжимаются сильнее, жужжат от напряжения искусственные ноги. Создается ощущение, будто меня поделило надвое. Разуму все равно, он готов сорваться вниз, тело же цепляется за жизнь. 

Один раз, у самой крыши, меня чуть не сдувает. Ветер толкает сильнее, чем обычно, и вспотевшие пальцы правой руки вырывает из углубления между кирпичами. Молодежь внизу радостно восклицает, свистит, хлопает в ладоши. Успеваю схватиться за кронштейн моей антенны. Слышу снизу недовольное «У-у-у-у-у». 

С крыши девятиэтажного здания офис КиберСис Индастриал кажется еще больше. Складывается впечатление, что эта черная пирамида растет, постоянно увеличивается в размерах, подминая под себя весь остальной город. 

Смотрю вниз -  асфальт двора, темный, словно воды горной реки, бурлит. Его черные валы перекатываются, плещется буйные волны. Спустя секунду понимаю, это не асфальт, не мой двор, не мой дом. Это отвесный берег, а глубоко внизу плещется воды широкой реки. Впереди длинный железнодорожный мост. На нем, словно грузный стальной удав, покоится бронепоезд. Его груз – многочисленная бронетехника, закованная в цепи на широких грузовых платформах. 

Обнаруживаю себя в самом хвосте состава, верхом на главном орудии танка. Я машу рукой, вижу, как мелкие, будто насекомые люди, в передней части поезда суетливо копошатся, кто-то даже машет в ответ. Неожиданно в небе раздается громкий, пронизывающий гул, словно тяжелые облака трутся друг о друга твердыми панцирями. Вижу, как вправо разворачиваются тяжелые, противовоздушные калибры бронепоезда, и открывают огонь. Присматриваюсь. Из средних вагонов вниз, в воду, сыплется маленькие черные точки. Спустя секунду понимаю, что это люди. Раздается протяжное «т-у-у-у-у-у-у-т», - и с неба на поезд обрушиваются несколько ракет. Как Зевсовы молнии, бьют они в середину поезда, разрушая мост. Карточным домиком складывается железнодорожная переправа, унося с собой технику, людей, и вагоны, которые не успели отсоединить. 

Вдох, выдох… Открыв глаза, снова вижу двор. Группа юнцов все еще там. Несколько секунд не могу оторвать рук от кронштейна антенны. Будто прикипели. Когда я все же их отрываю, они трясутся от волнения. Неужели это последний рывок перед возвращением в лето? Волнуюсь, в животе тепло, неприятно, неуютно тепло от беспокойства. А вдруг не получится? Не заработает?

Выравниваю кронштейн, направляю тарелку более - менее на спутник. Странно, она смята так, будто ударили чем-то тяжелым. Пытаюсь выровнять. Руки порыжели от грязной ржавчины, результата кислотных осадков. Когда приматываю устройство приема захваченным из дома скотчем, слышу грохот, звонкий и металлический. Звук знакомый до боли. Самодельные гранаты вражеских партизан… Жестяные банки, наполненные взрывчаткой и железными осколками, громыхают так же при ударе о танковую броню… 

Поднимаюсь. Крыша здания большая и ровная. Только крупные блоки вентиляционных выходов возвышаются над ее поверхностью. Еще грохот, на сей раз за дальним блоком вентиляции. Оборачиваюсь, смотрю на антенну. Лучше уйти, то что там происходит, меня не касается. Важно только мое лето. Внезапно снова грохот, а следом женский короткий вскрик. Вскрик ужаса? Что - то щелкает внутри. В голове или в душе, не могу понять. Не думая ни о чем, я делаю шаг к источнику шума.

Приближаюсь к блоку. Тихо сделать это не получается. Проклятые протезы раздаются металлическим звяканьем при каждом шаге. Слышу новые звуки. Мужская речь, теперь женская. Вот опять страшный грохот. А теперь стоны? Женские, а вот мужской. Вот смех - мужчины. Вскрикнула женщина, и она же принялась стонать громче и быстрее. 

Возможно, это просто парочка влюбленных забралась на крышу, ища уединения. Наверняка кто-то из той компании внизу. Если так, то мне тут нечего делать. Смущает одно, громкий грохот, раздающийся время от времени. Как и любовники, его источник скрыт от меня блоком вентиляции. Пару секунд колеблюсь. Слышу мужскую речь.

- Спрашиваю еще раз, сама дашь? – Голос молодого мужчины, возбужденный, - че, крыша не романтично для тебя? Вон, на тех глянь! Трахаются как кролики.

И действительно, как кролики. Девушка пищит громко, видимо ей нравится. 

- Сама дашь? – тот же голос.

- Гарик, - голос девушки, очень молодой, - я так не могу, не здесь, да и вообще… у меня, у-у меня…

- У меня, у меня! Я че, зря с тобой возился всю ночь?! Просила пустошь показать? Показал! На байке, мол, покатай - покатал! Так давай, не динамь! 

- Гарик… Меня мама ищет…

Снова раздается резкий грохот, этот звук изгоняет все сомнения, нужно выяснить, что происходит, вмешаться. Я выхожу из-за блока вентиляции. Первое, что вижу – глаза, большие, зеленые и наполненные слезами. Такие знакомые глаза… Что - то похожее я видел, но очень, очень давно.

Этот взгляд принадлежит молоденькой девушке, почти ребенку. Одетая в мешковатую шапку, кожаную куртку и короткие джинсовые шорты поверх черных плотных колготок, она сидит прижавшись к невысокому кирпичному бордюру, отмечавшему край крыши. На ее испачканном лице светится в полутьме неоновая татуировка. Из-под шапки выбиваются короткие светлые волосы. 

Над девушкой возвышается парень. Крепкий и поджарый, возрастом не старше двадцати пяти лет. Парень одет в потертые джинсы и брезент-плащ на голое тело. Шея обернута красным шарфом. Он носит модную прическу с выбритыми висками и затылком, оставшиеся короткие волосы окрашены не то в синий, не то в серый цвет. В сумерках разобрать не просто. Замечаю на его голом торсе такие же светящиеся всевозможными цветами татуировки, а также шрамы… Аккуратная и правильная их форма указывает на то, что парень – киборг. Он напичкан имплантами. Мужчина держит в руках длинную металлическую трубу с заостренным концом. 

Рядом с ними вижу еще двух человек. Парень в одних только спущенных джинсах, девушка полураздета, часть одежды валяется у их ног. Они увлеченно занимаются сексом. 

- Чего тебе, дед? – Говорит парень с трубой, - чего ты уставился? 

- Ты сломал мою антенну, – не спрашиваю, утверждаю, не отводя взгляд от глаз девушки.

Ее губы шевелятся, она говорит что - то, но слишком тихо, я не слышу.

- Вот эту, что ли? – Парень указывает на измятую полусферу антенны, крепящуюся к крыше прямо над головой девушки. 

- Нет, другую, - отвечаю я.

- Че за нах?! – В разговор вступает второй парень, - ты кто? – говорит он мне.

Девушка, которую тот грубо брал сзади всего лишь мгновение назад, вскрикивает, испуганно взирая на меня. Она хватает одежду, прикрывает обнаженное тело и убегает. Девушка исчезает, погрузившись в небольшое пространство выхода на крышу.

- Э-э-э, ты куда, Юлька?! - Кричит вслед второй парень, - дед, ты че наделал, а?

Он натягивает штаны, приближается ко мне на два шага, замирает.

- б*я… Ключ остался у этой сучки, не? – говорит обладатель трубы.

- Ага, - поддакивает парень в джинсах.

- Отпустите ее. 

- Кого? – мужик с трубой кривится отвечая, словно бы дразнится.

- Эту девушку.

-А - то что?

Молчу. Смотрю в зеленые глаза несчастной. Да уж, малышка. Как же ты умудрилась связаться с такими отморозками? Наверное, считала себя взрослее, общаясь с ними. Но что же мне делать? Они крепкие ребята. В драке мне не победить. Глупая была затея, соваться сюда. Да и что я сделаю? Старый спятивший ветеран - инвалид. Я не могу даже себе помочь, а другим… 

Чувствую все тот же навязчивый ком паники. Я оглядываюсь, смотрю вправо, влево. Парни явно недоумевают.

- Дед, ты че, больной?

- Вали отсюда!

Снова ужасное ощущение того, как кто-то невидимый пронзает взглядом. Пронзает, тайно следит и смеется. Смеется над моей трусостью. По спине побежали мурашки. 

- Нет, ничего, - отвечаю, опустив голову.

- Че?

- Ничего, извините, я пойду. 

- Так - то, - смеются парни, - проваливай отсюда, калека!

Поворачиваюсь, чтобы уйти. Мой взгляд последний раз скользит по лицу девушки. Вижу зеленые глаза, по бледной щеке ребенка катятся слезы. Какая же знакомая картина, а? Где же я это видел? Что-то похожее было в прошлом, но, кажется, в прошлый раз это были слезы радости.

***

Танк идет на малом ходу. Сейчас все мы, весь экипаж машины - на броне. Я веду машину, выглянув по шею. Рядом наполовину торчит из люка Сергей – стрелок-наводчик. Над нами нависла громоздкая башня металлического зверя. Его орудие, гордо поднятое вперед и вверх, чинно покачивается, словно форштевень славного корабля. На башне восседает наш командир. Евгений, теперь я помню его имя. Евгений Егорович. 

Перед нами еще десяток машин, позади – два десятка. Колонна движется по разбитой, изрытой боевыми шрамами улице. Дома вокруг хмурые, многие из них разрушены или повреждены. В воздухе весит тяжелый запах пороховых и выхлопных газов. Единственное, что совершенно не вписывается в привычный нам послевоенный пейзаж -  множество людей, толпящихся по обеим сторонам улицы. 

Худощавые, в грязной изорванной одежде, они тем не менее счастливы. Это читается в их радостных, неподдельно счастливых лицах. Они ликуют. 

- Наши! Наши ребята едут! – кричат они, махая руками.

По команде колонна останавливается. Все мы взбираемся на броню. Нас окружают, благодарно тянут руки. Я вижу, как измождены люди, но, несмотря на это, они радостно кричат и смеются. Бросают нам маленькие цветы, сложенные из помятой, пожелтевшей бумаги, а некоторые передают даже хлеб. 

Я чувствую, как по щекам катятся слезы. В радостно волнующейся грязно - пестрой массе людей, цепляюсь взглядом за одно лицо. Хоть и грязное, оно остается белым или скорее бледным. Это лицо девушки - подростка. Она замечает меня в ответ. Из - под челки засаленных светлых волос смотрят ясные зеленые глаза. Она улыбается и плачет. Она тянется ко мне, я нагибаюсь к ней. Среди радостной возбужденной какофонии человеческих голосов различаю два сказанных девушкой слова: «Вы - герои». Девушка передает мне маленький бумажный цветок на картонной ножке, а затем растворяется в толпе. Девушка исчезает, а воспоминание о том, что я был героем, сражался за людей, спасал их судьбы, остается. Хотя со временем, под тяжестью жизни оно истончится и потускнеет… 

***

- Ты опять тут? Ты че вернулся, калека? 

Снова стою перед ними. В одной руке кронштейн антенны приема-передачи, в другой – полусфера спутниковой тарелки от той же антенны. Моей антенны. Передо мной прильнувшая к кирпичному бордюру девушка. Над ней те двое. Бандит с металлической трубой крепко держит девушку за подбородок, но смотрит на меня. Второй парень, секунду назад сжимавший маленькие девичьи руки, теперь встает.

- Ты что, драться вздумал, дед? 

Молчу, делаю два шага к ним. Бандиты напрягаются, теперь стоят оба. Я продолжаю сближаться, они выходят на встречу. Сам удивляюсь тому, что не чувствую страха, только холодная решимость. Разум прозрачен и чист, как никогда. Когда бандиты отдаляются на достаточное расстояние от девушки, начинаю действовать.

- Беги! - кричу я, и она, не долго думая, шустро вскакивает и пускается наутек, к выходу с крыши.

- Э-э-э-э, - парень с трубой оборачивается, кричит ей в след, но тут же получает кронштейном по затылку. Падает.

Второй реагирует быстро, бьёт с размаху кулаком, метит в лицо. Каким - то чудом успеваю прикрыться чашей антенны. Раздается мерзкий хруст. Парень, хватаясь за руку, медлит, и тут же получает по голове железякой. Не падает. За прошедшие мгновения поднимается второй и сразу бьет трубой. Успеваю прикрыться, но удар раздается такой силы, что руку, держащую чашу, пронзает ужасная боль. Перелом? Вторым ударом он выбивает из рук мой импровизированный щит. В этот же момент подводят непослушные протезы. Падаю на землю. Следующий удар не заставляет себя ждать. Усиленный имплантами кулак бьет в лицо. Позже я узнаю, что мои нос и правая часть лицевой кости сломаны. Осколки нижней части глазницы повредили глазное яблоко. Окажется, что в момент удара я потерял правый глаз. Теряю сознание. Вижу перед глазами солнце. Летнее солнце. 

5

Вижу сквозь веки солнце? Просыпаюсь. Самое странное пробуждение за последние годы. Пробуждение от того, что солнечный свет бьёт в глаза. Все лицо болит. Болят руки и ребра. После того как окончательно прихожу в себя, понимаю, что мое тело – сплошной гипсовый кокон. Ох, и отделали меня те парни. Странно, что не убили.

Вокруг ярко-белые стены и потолок больничной палаты. Справа большое окно. Жалюзи подняты, и я вижу яркое синие небо со светлеющими прогалинами убывающих облаков. Я в больнице. Как я сюда попал? Сколько я здесь? 

Странно. Я совершенно спокоен. Ощущение беспокойства, преследующее меня повсеместно, пропало. Хотя нет, оно истончилось и ослабло, и теперь я чувствую, что способен побороть его силой воли. 

Зову врача. В палату заходит медсестра. Молодая девушка, низенькая и пухленькая, с приятным ясным лицом. 

- Здравствуйте, вы проснулись, чудесно!

- З-здравствуйте, - улыбаюсь я и чувствую, что все лицо в бинтах. Говорить и даже улыбаться больно.

- Как себя чувствуете? – суетится медсестра, - ой, не отвечайте! Улыбаетесь, а значит не так плохо, - улыбается она в ответ.

- Как я сюда попал?

- Ох, это странная история. – медсестра серьезнеет, - подробностей не знаю, но вроде как сегодня, в районе четырех или пяти часов утра, поступил звонок. Позвонили нам и в полицию. Говорят, звонила девушка. По голосу совсем подросток. Звонила с уличного автомата, поэтому узнать, кто это был, уже невозможно.

«А мне и не надо узнавать, - думаю я, - спасибо, дитя».

- Сообщила, - продолжает она, - что на крыше бывшего «Версаля», по Энгельса, избивают человека. Вот там вас и нашли. И еще двух проходимцев. Их, вроде, задержали. 

Расслабляюсь, откидываю голову назад, закрываю глаз не скрытый бинтами. Медленно выдыхаю. Как странно, в голове всплывают только хорошие, добрые воспоминания. Никаких ужасов войны. Хотя я понимаю, что им никуда не деться, и они так и будут преследовать меня до конца жизни, но мне наплевать. Сейчас перед глазами стоят образы моих боевых товарищей, счастливые лица освобожденных нами сограждан, ясные зеленые глаза той… тех девушек. Неужели я еще на что - то способен? Способен на поступок. Способен бороться. 

- Вам еще что - нибудь нужно? 

Медленно отрицательно качаю головой.

- Хорошо, если что я в…

- Хотя нет, стойте, я позабыл, какой сегодня день?

- Ах! Вторник, первое июня! Да какое! Первый по - настоящему солнечный и теплый день за последние четыре года! Говорят, в этом году лето и правда заглянет к нам в гости, - улыбается она. Я тоже улыбаюсь.

№19

Бармалей и Соломинка

Когда точно это произошло никто уж и не помнит, потому что случалось оное сплошь и рядом. Наверняка в один из солнечных деньков, в самом начале весны, взялась лиса курей таскать у бабки Матрёны. Взялась-то за старое. На селе ту лису прозвали Бармалеем. Ведь прошлой осенью Семён, сын Матрёны, обухом ей зарядил по голове и выбил глаз напрочь. Думал, что отвадит от курятника, но лиса опять за своё принялась. А был ли Бармалей из сказки без глаза никто и не знал, но оброненное в сердцах слово прижилось.

– Опять? – мяукнул усатый толстяк с завалинки крадущейся мимо лисе. – В следующий раз Семён тебе башку снесет. Так и знай – башка кирдык!

У кота Матрены не было имени, Семён издавна подзывал его свистом, возвращаясь с рыбалки. Бабка иногда вздыхала по этому поводу. И хотя без повода она вздыхала гораздо чаще, но нет-нет да и присвистнет: всё ж проще, чем кличку придумывать. 

– Не засоломит! - ответила лиса, бережно положив куриную тушку на снег, и попыталась дотянуться языком до изувеченного глаза. Почему она так странно коверкала слова кот никогда не спрашивал, да и интереса к тому не возникало. – План у меня есть. Соломенно верный!

Кот лениво показал взглядом в сторону, и лиса спохватилась, ведь курица, притворившись задушенной, отползла уже на добрых шажков десять. Пришлось вернуться и притащить её обратно.

– Ну, а у тебя как дела? Что нового?

– Да что тут может быть нового? Деревня! – Усатый прикрыл глаза, ему даже на мгновенье захотелось помурлыкать: до того лепотно нежилось на весеннем солнышке. – Я тут прикинул от нечего делать: люди за свою жизнь тратят девятьсот семьдесят восемь человеко-часов для того, чтобы открывать различные двери различным котам. И не спрашивай, как я посчитал. Я всегда чувствовал в себе тягу к знаниям. Когда нечего делать, освобождается куча времени. Да, еще: к соседям приехали родственники с Севера, привезли Мусечку беленькую, а у той глаза, представляешь, разного цвета. Говорят… как же это называется… гетерохромия, во!

– И?

– Жутковато.

– А у Семёна как дела? В город переезжать не отсоломился пока?

– Да какой там! Уехал вчера за дочкой. Хочет привесть к Матрёне на постоянку.

– Ну, ничего-ничего, есть у меня ещё пара мыслишек. Бывай!

Схватила курочку поудобнее, дернула хвостом и была такова. И звали ту лису среди своих Хвостодёрка за эту чудную привычку встряхивать пушистым хвостиком. Это кот узнал ещё до того, как она стала Бармалеем, до того, как Семён вернулся к матери.

В тот памятный день здешний скворец, кот и лиса позарились на один кусок хлеба, выброшенный веселой компанией на майских праздниках в посадках. Кот фыркнул, поняв бесполезность находки, и промяукал лисе:

– Оставь: скворцу нужней.

– Откуда ты знаешь? – прошипела рыжая хищница. – Может нужней мне?

– Пусть забирает! – протрещал с ветки пернатый. – Я найду ещё!

Так и познакомились.

Хвостодёрка поначалу без особого воодушевления и с огромным недоверием воспринимала новых знакомых, коту, как всегда, было всё равно, а скворец беспрестанно верещал а том, как же им всем крупно повезло.

– В чём именно? – уточняла лиса, скривив мордочку, будто лизнула кислого.

– Я могу тебя предупреждать об опасности! Мне сверху лучше видно!

– Нюх меня ещё никогда не подводил.

Но однажды подвёл. После того Хвостодёрка уже охотнее прибегала на их частые сходки к опушке у высыхающей берёзы.

– Как я его ненавижу, – жаловалась лиса, положив изувеченную мордочку на лапы.

– У него только что судебный процесс закончился.  – Кот всегда был в курсе событий. – Вот и оторвался на тебе.

– Он что, преступник? – Лиса принюхалась по привычке, потом увидела скворца на ветке и успокоилась.

– Не-е-ет, хотели лишать родительских прав, но вроде как поверили, что исправится и не стали. Но жена его все равно выгнала из дома. По крайней мере, это то, что он рассказал Матрёне.

– Я ему тоже верю! – радостно объявил пернатый сверху. – Он обязательно исправится! Семён – мой поклонник, как и все люди! Он балдеет от моих песен!

– Людям просто нравится балдеть, – отмахнулся кот и принялся царапать кору берёзы. – Кто-нибудь знает, зачем я это делаю?

Хвостодёрка зевнула и прислушалась к урчанию в животе. Скворец обратил внимание на пролетающую мимо скворку. Проталина вокруг дерева с каждым днём становилась всё больше.

– На 121-ом километре сшибли грача!

– Я пошла.

Безусловно, лиса понимала, что с одним глазом шансы уйти от погони понижались, но голод притуплял осторожность, а запахи манили к селу. Поэтому она напросилась к коту поздно вечером в гости, и усатый заприметил дергающийся хвост за сарайкой как раз после четвертой стопки Семёна. Тот изливал страдания престарелой матери и изредка с тоской поглядывал на кота.

– Так ведь не нужна она ей! Всё ради денег! Пропивает всё, ей богу! А на ребенка плевать!

– А я всегда говорила: чем больше законов, тем больше жуликов!

Кот попросился на улицу, и его тут же выпустили.

Хвостодёрка дожидалась на гумнах.

– А где Валера?  – это она о дворняге бабы Матрёны.

– Я его погулять отпустил, – деловито пояснил кот.

– И он тебя слушается?

– Куда он денется. У собак в генах заложено слушаться, просто сразу нужно поставить себя командиром.

И хотя на самом деле сторожа пришлось подкупить стянутой со стола колбаской, тот выполнял просьбы с удовольствием. Коту даже не пришлось напрягаться, а в его  жизни  не бывало еще случая, ради которого он поднапрягся бы.

– Дома чё?

– Да Семён хочет дочь привести… Или Матрёна этого хочет… их не разберёшь, но чего-то я сомневаюсь, что из алкашни этой хороший воспитатель получится.

– Я чего пришла-то… – Хвостодёрка обернулась на хруст ветки и прижала уши. – У вас же куры…

Коту пояснения не требовались.

– Куры, – подтвердил он. – А ещё Бурёнка.

– Ну, Бурёнку я не потяну, а вот от курочки не отказалась бы…

– А чего к соседям не сходишь?

– У всех собаки злые, а я не убегу, как раньше… а тут… Валера… Ты тут.

Васька призадумался. Посмотрел в окошко. Хозяйка приоткрыла его, видно душно в доме становилось. До них донеслось пьяное:

– Да не отдаст она мне её!

– А ты понастойчивей! Пригрози! Прояви характер!

Вернув внимание лисе, Васька нехотя согласился:

– Ладно, только не увлекайся. Я ж это… яички тоже люблю. Да и если мелкую привезут… 

– Спасибо, вот самое соломенное.

Чудно было слышать коту слова благодарности от недоверчивой лисы. Ему даже показалось, что она это от чистого сердца сказала.

Через неделю уж и снег весь сошёл. Только в лесу кое-где остались пролежни, да в канавах.

С каждой украденной курицей коту становилось всё гаже от гореваний Матрены да и от увесистых пинков Валере как-то не по себе было, будто это его самого пинали. После пятой он даже попросил Хвостодёрку повременить немного, перерыв сделать, но…

– Опять? В следующий раз Семён тебе башку снесет. Так и знай – башка кирдык!

В тот же вечер скворец громогласно объявил:

– Едут! Едут!

– Сам видел? – уточнил усатый. 

– Сам! – подтвердил скворец, но добавил чуть поникшим голоском: – Вот только девочка какая-то… не такая.

– Какая не такая? – Кот насторожился.

Позже, услышав несколько раз загадочное новое слово «ДэЦэПэ», которое то тут, то там высказывалось вполголоса, он понял: именно поэтому пятилетняя девочка еле держалась на ногах, склоняла голову и мямлила несуразное. Даже косички, которые обычно бывают смешные, казались на Наденьке потрёпанными и больными.

– Я тоже хочу на неё посмотреть, – высказала Хвостодёрка у берёзы после рассказа друзей.

– Только чур без кур.

– Без кур так без кур, – согласилась лиса.

– Как стемнеет  – приходи, с Валерой договорюсь.

– Я не Валера! Я Валет! И я больше никуда не пойду! Загребло уже пинка ловить из-за твоих шашней с лисами! – вопила дворняга, но носа из конуры не высовывала.

– Нашёл чем гордится, – раздраженно мяукнул усатый. – Валет он. Нет, вы видели! Был бы ты туз, звали б тебя Тузом, а пока ты валет – будешь Валерой! И не ной! Ты пёс сторожевой или шваль беспородная? Стиснул зубы и терпи. Кто кормит, тот и пинает. А коли можешь сам себя прокормить, так никто тебя и не держит. Вон поле, вон лес  – только пискни и какой-нибудь волчара тобой и не подавится.

– А ты не боишься, что Матрена и тебя вышвырнет, если узнает?

– Она на меня не рассердится, – важно заявил кот, хотя у самого-то тревога по этому поводу закрадывалась. И добавил, чтобы успокоить, прежде всего, себя: – Она же понимает, что мужчина ради женщины, даже воровки, способен на все. Если не устояли ни Самсон, ни Марк Антоний, что же ожидать от меня?

– Ну а что делать-то? – отозвался Валера после короткого молчания и, съежившись, вылез задом из конуры.

– Погуляй.

– Опять?!

– Сегодня все куры уцелеют и будут молиться за твоё здоровье – вот увидишь.

– Ну, хорошо. Я тогда пойду?

– Мяу!

Скворец, сидя на ветке, объявил о том, что лиса ждёт сигнала. 

Солнце уже как с полчаса назад, подбоченившись и забрызгав жуткими алыми кляксами облака, завалилось за макушки леса. Ночь густой пеленой обволокла село.

Лиса и кот, подтянувшись на задних лапах, заглянули в окно. Скворец спустился пониже.

Наденька в сиреневом платьице сидела на коленях у бабушки, та – в кресле, и обе смотрели телевизор. Семён лежал на кровати и вроде как спал, но иногда поглядывал украдкой на родных, потом отворачивался на бок, к стене, но вскоре снова начинал ворочаться, будто снился ему редкий кошмар.

– Какая же она соломенная, – заворожёно протянула лиса, будто увидела самое прекрасное в мире создание.

– Уверена? – кот удивился.

– Я-то думала, что этот урод такую же уродку на свет произвёл, а она вон какая красивая. Что-нибудь говорит?

– Она почти всегда одно слово повторяет. «Пупель». Или «бупель»… А иногда и «кукель» слышится. Не разберёшь. Ткнёт пальцем в курицу: «Пупель!» На Валеру покажет: «Пупель!» Да и вон сейчас мультики смотрит – то же самое.

– Интересно, что это значит… Хочу знать.

– Зачем тебе?

– Не знаю. Но хочу. Ты же не знаешь, зачем мух полудохлых ешь, когда тебя и так нормально кормят…

– Не напоминай. – Кот брезгливо сморщился.

– … вот и я хочу.

Так прошёл месяц. Бармалей-Хвостодёрка любила прятаться в высокой траве поля и наблюдать за тем, как Семён возил Наденьку на коляске к реке. Кот всегда бежал следом и чуял знакомую лису. Однажды Семён полез в реку вытягивать бредни, оставив Ваську на коленях девочки, и лиса осмелилась показаться. Она осторожно подкралась к коляске и села рядышком, принюхавшись к маленькой ладошке Нади.

– Красивая.

Кот лениво посмотрел на рыжую, а та лишь добавила:

– Уверена.

Девочка не спускала с лисы глаз и улыбалась. Вдруг она громко выдала:

– Пупель!

Хвостодёрке стало почему-то невероятно тепло от этой реакции. Даже жарко. Хотя до лета оставалось ещё с месяц. Жарко и радостно. Впервые с тех пор, как она вылизывала свой последний помёт. Лиса ткнулась мокрым носом в человеческую руку и поспешила спрятаться, потому что на возглас девочки отец стал торопливо возвращаться.

Недалече, в кустах у дерева, она продолжила наблюдать. Кот пристроился рядом, ему стало любопытно: лиса преобразилась внешне, исчезла впервые заполнявшая здоровый глаз озабоченность.

– Мне кажется, я знаю, что значит это слово… – задумчиво протянула лисица.

– Ну, молодец, супер! – вздохнул кот.

На это она лишь хитро улыбнулась и дернула хвостом.

– А как же твой план? – поинтересовался усатый. – Месть! Без пощады!

– У меня появился новый. 

Кот поёжился, лизнул лапу, потом подумал о том, как далеко возвращаться домой. Состояние Бармалея ему казалось беспричинно странным, но ведь он не знал о прошлом лисицы. Наверное, там нашлось бы места для множества историй. И он пообещал себе, что однажды напряжется и спросит её об этом. Потом. Может быть, летом.

– Я никогда не видела людей с такими соломенными волосами. – Хвостодёрка словно мёду попробовала. - Буду звать её Соломинка. И тебе имя придумаю, не гоже коту на свист откликаться.

– Да я и привык уже как-то… Думаешь, Семён справится?

– А не справится, так я его так отсоломлю, что ввек не забудет!

На том и порешили.

№20

Триптих «О вас и о себе»

Дверь в лето.

Вот мы сидим, чувствуем зимний холод, что обволакивает наши тела, заставляя нас кутаться в тёплое пальто, застегнуться, надеть ещё чего по теплее. Зима. Зимой под ледяными вьюгами скрываем мы себя под пальто и шарфами, нося длинные тёплые сапоги, или на крайний случай валенки, покуда ежели стукнет нас морозцем посильнее - поляжем. 

А потом наступает Весна... М-да, тогда мы вылезаем из пальто и надеваем плащи, закрываясь зонтами от проливных дождей и перешагивая тающие чернеющие комья снега, смешанного со старой травой и грязью, с мыслями: "лишь бы мне не испачкаться в этом".  Да-да, не отрицайте, что большинство из нас настолько не любит грязь, что на слегка испачкавшиеся туфли тратит всю пачку влажных салфеток,и всё равно по большей части недоволен результатом.

Но я отвлёкся. Своими мыслями сбил себя сам. Ах, да... Дождь. Холодный весенний дождь и майская гроза, так воспеваемая в стихотворении русского поэта. И солнце чуть уж прогревает, заставляя вылезти нехотя траву из-под земли. 

И вот ты сидишь и думаешь: "Зачем ты это, дорой рассказчик, мне говоришь? Я это и так всё видел, я это и так всё наблюдаю каждый год". Говорю я тебе об этом, дорогой читатель, лишь потому, что в суете своих бренных земных дней, скрытых в работе, учёбе и всём тому подобном. Ты не видишь, как это солнце, постоянно восходящее в зенит, даже если скрыто тёмными серыми тучами, начинает невидимым для твоих недостойных смертных глаз ключом открывать одну многими любимую дверь. Дверь в лето.

         

2 . Мой мир.

Вот я, очередной раз, завязывая этот для кого-то бессмысленный монолог, иной раз и не задумываюсь о том, чтобы поведать о личном. Ну, точнее, я об этом и не стал бы писать, коль моя голова выдержала б очередную ложь, которая, похоже, становится какой-то невыносимой в моей голове.

Да, накладывается всё одно на другое, и на том спасибо: проблемы, учёба, личная жизнь и так далее, ведь этот список можно увеличивать до бесконечности. Мы угрюмо мчим в метро, уткнувшись в смартфон. Ему мы доверяем больше, чем людям. Он наш лучший друг, советчик, а иногда и возлюбленная, пусть и виртуальная и ненастоящая, но всегда рядом.

Понимаете ли, я заметил, что все персонажи, со многими из которых вы, скорее всего, не знакомы, одиноки. Нет, у них есть друзья, может быть даже возлюбленные, но по большей части в душе они одиноки. Я тут, покопавшись изрядно в своих мыслях, вывел до боли простую формулу. Мои персонажи одиноки, потому что одинок я.

Вот этот пункт я бы хотел пояснить.

Не-не, у меня тоже есть друзья... Но их настолько мало, что свободно можно пересчитать по пальцам одной руки. А остальные.... (Тут автор вдохнул побольше воздуха) Они нагло лгут! Лгут, что им интересно со мной общаться! Вот ты прёшь спокойно по улице, явно где-то вдалеке от мыслей в гордом одиночестве и поговорить особо не с кем. Ха! Нынешнее людское поколение в шоке от того, что большая часть молодого поколения наглухо зависима от соц. сетей? Я могу вам сказать почему. Они находят там родные души. И пусть у всех приверженцев старых порядков сейчас зубы сотрутся в пыль, настолько сильно вы их стисните от моих слов, но они будут общаться с другими людьми. Пусть даже они будут жить в ином городе, в другой стороне их родины или в каком-то захолустье или вообще в другой стране, на ином континенте, но им всё равно. Им плевать на языковой барьер, иную манеру речи. Они этого не замечают, будучи поглощённые своим разговором с человеком, с которым ему интересно общаться. Не замечают, как пролетает время, как садится батарейка на их смартфонах.

Погодите, меня снова понесло не в те края. Да, бывает, мысли и перо бегут впереди меня.

Я не люблю лжецов ни разу. Повидав их в своей жизни, мне становится тошно, но, вероятно это лишь вина моей социопатии. Да, моё воображение создаёт иные миры, где я могу быть кем угодно: магом, вором, убийцей, злодеем, героем, спасать мир, или же его разрушить под корень… Но вот я возвращаюсь в реальность своей душной комнаты, осмотревшись, не замечаю никого. Одиночество? Да, вроде бы я к нему привык, чтобы не говорили другие, хоть им обычно и плевать на взгляды других, как и мне по большей части на их. Они утверждают, что им нужен круг общения, знакомых… вот и получился мой барьер.

Он отгораживает меня от других: плохих, хороших – без разницы.

Но он же и не пускает тех, кого хочу пустить я…

Я не хотел бы уничтожать этот барьер, однако, тогда придётся выбирать: друзья или собственная независимость.

Что выбрали вы?

Книги.

А вы вот когда-либо задумывались о том, как на нас влияют книги? 
Снова открыв блокнот в своём телефоне, словно в дневник, я пишу тебе, читатель, свои мысли. Да, полагаю, что далеко не всем вам было интересно читать прошлые две новеллы. Но этой я хотел бы провести черту. 
От чего, вы думайте, я спросил о книгах? А вот потому что, выйдя из хмурых дней своего бытия, писатели до нас доносят настолько много информации, что, читая, мы не задумываемся о том мире, что нам даёт автор. Он раскрывает перед нами свою душу. Щедрой рукой сыплет горе и радость, драконов и принцесс, мудрость и простодушную нелепость. Нате, читатели, пользуйтесь, радуйтесь, грустите, лейте слёзы над моей выдумкой и правдой. Всё для вас!

Но это всё вводная часть, и многим она так же не интересна. Так стоит ли продолжать?
История моего нынешнего видения основывается частично на произведениях Франца Кафки. О нём же я узнал из игры, название которой не относится к делу. В простоте изложения кроется золотое зерно мироощущения. Оно легло на благодатную почву, проросло и заколосилось, давая жизнь вороху мыслей.
Но знаете, в порыве от прочитанных новелл, я стал записывать свои мысли. То на что я не обращал ранее ровно никакого внимания, вдруг, стало важным.  Мир заиграл новыми красками, заговорил на сотни голосов.
Как знать, что выйдет из этого?

№21

Катеринка

Темные зимние ночи и тоскливые дни тысяча девятьсот сорок первого года. Остовы полуразрушенных домов, будто призраки на погосте - оцепеневшие и слепые, такие же как и люди за ними. Сколько их? Десятки, сотни, тысячи? Тяжелые оковы войны и голода легли на город, в одночасье, перерубив, перемолов в труху их судьбы. Мою судьбу...

Здесь, в комнатушке, прилепленной к стенам бывшего дома культуры, когда - то ютилась моя семья. Поседевшая до времени мама, я и Катеринка - младшая сестренка, заставшая счастливое время, когда папа еще был жив. Здесь прошло наше детство, и я впервые ощутила тот давящий страх безнадежности, от которого люди сходят с ума.

В первую блокадную зиму, самую тяжелую за это нелегкое время, всеобщей мукой ленинградцев стал вопрос продовольствия и водоснабжения. И хоть малые крохи еды с завода приносила мама, чистую воду в нашей части города, из – за размерзшихся в начале декабря труб, было не найти. В, конце - концов, подумав, она где-то раздобыла старые бидоны: чуть поменьше для Катеринки, чуть больше - для меня и попросила нас ходить каждое утро к старой роще за чистым снегом.

Вот тогда-то с нами и приключилась беда.

В один из таких походов, по дороге домой, когда улицы города еще не наполнились бредущими людьми, а наши бидоны уже были полны, от заднего подъезда дома по соседству отделились две скорбные тени: не молодой женщины и ее дочери, в черных одеждах. Ту, что повыше, нашу учительницу пения - Зою Кузьминичну: «Зойку – каланчу», как говорила мама, покачивало на ветру. Ее некогда красивое лицо, теперь опухло от голода, а на бледных щеках, до половины укрытых теплой шалью, выступил нездоровый румянец.  Темным глазам с синеватыми кругами под ними, не было покоя.  Плывущий взгляд женщины бродил из стороны в сторону, не останавливаясь, будто она из последних сил боролась с подступающим обмороком. Хрупкие пальцы, красные от мороза, теребили небольшой сверток.

Когда мы с Катеринкой поравнялись с ними – меня окликнула ее мать.

- Девочка, подойди сюда! – усталый, но все еще сильный, ее голос привлек мое внимание.  «Как у Зойки!» - в голове мелькнули образы нашего довоенного класса, веселых, смеющихся ребят и статной, смуглой женщины, распевающейся под гаммы старенького пианино. Как давно это было?

За пару шагов преодолев расстояние, которое разделяло нас, я подтянула к себе лепечущую и упирающуюся сестренку. Зойкина мать, которая прежде не спускала глаз с меня, теперь с интересом рассматривала нас обоих. Серенькое пальтишко Катеринки с прожжёнными осколками снаряда дырами на полах, сквозь которые просвечивала грязная, розовато - серая подкладка и скомкавшейся меховой оторочкой, было плотно запахнуто и перетянуто отцовским ремнем. В нем она походила на куклу, каких мы не видели с начала войны.

- Милая, как тебя зовут?

Ответить я не успела.  На секунду переборов пелену, застилающую глаза, Зойка еле слышно шепнула: «Анечка... Аня Бардулева!» и страшно закашляла.

Испуганно отшатнувшись от них, я еще ближе притянула сестру. Ржавый бидончик, до верха наполненный водянистым снегом, в ее руках протестующе цвенькнул.

Болезненная гримаса на мгновение всколыхнула морщинистое лицо матери. Рука с открытой ладонью приблизилась ко мне, но у плеча нерешительно застыла. В подобии улыбки растянулись губы:

- Аня, какая у тебя сестренка маленькая, да?

Непоседливый карапуз, ловко вывернувшийся из моих рук, уже топал к стайке задорных снегирей, что расположились неподалеку – «Тичка! Тичка!»

- Какая хорошая!

-Анечка, смотри, что у нас есть!

Осторожно вытащив сверток из окостеневших пальцев дочери, ее мать откинула уголок тряпицы, и я невольно ахнула. Ярким, багряно – красным, лисьим рыжим, солнечным желтым, изумрудно – зеленым – теплыми летними цветами в ладонях женщины переливалась изящная поделка: игрушка – свистулька в виде казака с кудрявым чубом.

- Красивая, правда?

Казачок действительно был красивым. За одно короткое мгновение в темных глазах женщины внутренняя борьба сменилась суровой решимостью:

- Забирай ее! Забери ее себе, только...

Очередной приступ кашля согнул Зойку пополам. Судорожно ухватившись за рукав моего пальто, она несколько минут простояла в той же позе, с трудом вдыхая холодный воздух. А потом, пальцы на плече с паучьей ловкостью начали перемещаться вверх и вниз, сквозь тонкую ткань, прощупывая мышцы.

Бледное лицо поднялось, приблизилось к моему. С левой стороны, от уголка синеватых губ к острому подбородку стекла струйка крови с хлопьями розоватой пены. А в глазах... В безумно – блестящих глазах уже не было ничего человеческого. Обозленный жестоким голодом зверь смотрел на меня. Смотрел и готовился к атаке.

В груди сердце, тревожно отбивающее ритм еще с начала нашей встречи, на секунду затихло, пропустило пару ударов и сжалось в тугой комок. И уже сквозь эту тишину, я, наконец – то расслышала последние слова Зойкиной матери.

- ...отдай нам свою сестру!

«Отдать сестру?!» - мысль – молния вспышкой блеснула в голове, с необыкновенной четкостью обрисовав страшную догадку.

Поудобнее перехватив  бидон, я, что есть силы, ударила по удерживающим меня Зойкиным рукам, подняла Катеринку и со всех ног бросилась прочь от безумных женщин.

Еще долго позади  раздавались огорченные крики, но я не оборачивалась, в страхе, наугад пытаясь найти дорогу к дому.

Через две улицы крики затихли.

Струи морозного воздуха, раскрывающие пальто и привычный груз сестренки, незаметно успокоили меня и, уже тут, слезы горячим потоком потекли из глаз.Остановившись, я крепко обняла ничего не понимающую девчушку, тайком вытирая слезы о ее засалившийся ворот.

В таком виде нас и нашла мать. Несколько раз порывалась выспросить, что же случилось, но ни ее уговоры, ни увещевания не действовали. Весь день я молчала, раз за разом вспоминая ту ужасную встречу, и только к вечеру заговорила. Страха от этого меньше не стало, но с тех пор по воду и за чистым снегом мама ходила сама.

Долгие дни и ночи длилась первая блокадная зима. Во многие из этих ночей, с дрожью и криками, я просыпалась от кошмаров, в которых Зойка глядела на нас с Катеринкой голодными, хищными глазами. И лишь тепло крохотной буржуйки, с догорающими обломками стульев из дома культуры, в эти мгновения, спасало меня от холода, который поселился внутри.

Но зима прошла, а за нею, меняя даты в спрятанных до лучших времен календарях, пролетела и зима сорок второго.

Летом того же года, грузовики, до отказа наполненные людьми для эвакуации по "Дороге жизни" через Ладогу, впервые прошли по моей улице и по улице, на которой жила Зойка - каланча. Со страхом забившись в угол пыльного кузова, я ждала, когда увижу ее лицо, ее глаза. Но ни она, ни ее мать в машину не сели. И только когда у небольшого перекрестка, что отделял дом учительницы от остальной улицы, автомобиль внезапно остановился и сидящие у бортов люди возбужденно загомонили, я поняла, в чем дело.

Прямо на проезжей части, все в той же черной кофте, лицом вниз лежала женщина, фигура которой так и не утратила голодную припухлость. Правая рука крепко сжимала знакомую фигурку казака, но теперь с обломанными острыми гранями вместо головы. На запястье левой, из нескольких тонких кривых порезов вытекала кровь, темной, буро - черной лужей собираясь у лица.

Из открытого глаза, который оставался на виду, по правой щеке женщины текли слезы.

0

7



№22

Сказка о лете

Холодная весна выдалась. Хоть и по нутру холод, а всё ж лета хочется. Снег хрустит под ногами – вся набережная в белом. Широченная Северная Двина медленно двигалась тёмной массой своих вод, обтекая низкие острова.

Николай Николаич выпустил дымное ароматное облачко изо рта. Перевернул курительную трубку и постучал по голому стволу ближайшего дерева, вытряхивая пепел. Говорят, сейчас мода на трубки снова возвращается, но Николай никогда и не отказывался от старой привычки. Трубку он начал курить ещё века четыре назад.

Огладив свою длинную седую бороду и плотнее запахнувшись в пальто, он бодро направился по набережной в сторону улицы Суворова, где снимал квартирку в старенькой пятиэтажке. Мерно двигалась трость в такт широким шагам.

Редкие прохожие вежливо кивали старику, улыбались. Николай добродушно улыбался в ответ. Он смотрел на простых людей с высоты своего немалого роста, а его объёмный стан рассекал холодный архангельский воздух подобно корпусу ледокола. Был он похож не то на мудрого профессора советских времён, не то на адмирала времён империи. Во всяком случае, ощущалась в нём уважительная древность.

Дойдя до дома, сразу в квартиру не пошёл. Задержался у почтового ящика, захватив с собой счета и рекламные брошюрки.

Квартирка на первом этаже. Две комнаты – спальня и библиотека. Крохотная кухонька в советском стиле. На столе золотистый самовар с начищенными до зеркального блеска боками.

Старик, чиркнул спичкой, разжёг огонь под самоваром, задержав взгляд на пламени. Важно уселся у окошка на негромко скрипнувший стул. И снова задумался о лете.

В окошко негромко постучали. Николай очнулся, медленно встал и отворил окно, глянув вниз. Внизу под окном стоял невысокий человечек с лохматыми волосами и рыжей бородой, с плавными залысинами, низко посаженными глазками, крючковатым носом и оттопыренными ушами с длинными мочками. На нём лёгенькое не по сезону пальтишко и старые видавшие виды валенки.

– Эй, сосед, ты жив или нет? – шутливо спросил гость, нагло глядя снизу вверх.

– Здоров, чего и тебе желаю. – Николай кивнул в сторону подъезда. – Заходи, Кузьмич. Ты по делу или так?

Вместо ответа гость достал из-за пазухи бутылку водки, и Николай тяжело вздохнул, досадуя про себя, что очередной день пропадёт втуне. Но ведь и не отказываться же?

Через полминуты Кузьмич уже заходил в дверь. Долго шаркал валенками по коврику в коридоре. Затем привычно завалился на кухню и устроился напротив хозяина. Со стуком поставил бутылку на стол. Потёр руки – не то в предвкушении, не то просто согреваясь.

– Ну чё, как оно?

– Да потихоньку, – вздохнул Николай, доставая из шкафчика рюмки. – Как сам?

– Ай! – махнул рукой гость. Он обратил внимание на рекламные брошюры и углубился в их изучение.

– А я вот что-то по лету истосковался, – поделился наболевшим старик, отвинчивая с бутылки крышку и разливая водку по рюмкам.

– Ты-то? Смешно, – не отрываясь от чтения, хмыкнул Кузьмич. – Ты бы это, самовар с огня убрал, а то чё он впустую-то горит?

– Сейчас, – засуетился Николай, охотно отыгрывая роль доброго хозяина. Он был старше своего гостя. И чуть ли не вдвое выше. Такие разные и в то же время очень похожие.

– Во, кстати про лето! Гляди, чё нашёл! – Кузьмич выделил из стопки брошюр одну и подвинул другу. – И до нас туризм дошёл! До волшебников!

– Да? Интересно.

Николай взял в руки листок. Действительно, простой человек не увидел бы на нём вообще ничего. Но Николай простым человеком и не являлся. Брошюрка предлагала богам, волшебникам и прочим мистическим существам совершить поездку в любой уголок мира. За вполне приемлемые цены. Для ветеранов последних войн даже делались скидки, вот ведь событие!

– Слушай, Кузьмич, – изменившимся голосом заговорил Николай. – Давай-ка, отодвинь водку в сторону. Что-то мне эта идея по нраву пришлась.

– Ты серьёзно? – округлил глаза гость.

– Тепла хочу. Лета, – по-стариковски заныл Николай. Кузьмич только сокрушённо покачал головой.

– Ой ты, Коля, Коля-Николай! Сиди ты дома, не гуляй! Сдалось тебе это лето! Месяц подожди, оно и придёт, чай, не за горами уже! Да и на кого меня оставишь? С кем я пить буду?

– Так со мной поехали! – предложил старик. – Хоть отдохнём по-человечески!

– А Снежанку на кого оставишь?

При упоминании внучки Николай невольно вздохнул. Снежанку он любил всей душой. Баловал, денюжку ей давал на всё, что попросит.

– У неё, в конце концов, мать есть.

Невестку свою Николай наоборот недолюбливал, но что поделать. Пока сын мотается где-то в командировках по Франции, Снежанка находилась на полном попечении матери. Хоть и стервозная баба, но всё-таки мать. Уж как-нибудь найдёт в себе силы уделить внимание собственному ребёнку.

– Вообще, такие дела так быстро не решаются, – озадачился Кузьмич, отобрав у Николая брошюрку и взглянув на неё по-новому, задумчиво и серьёзно.

– А что бы и не попробовать-то? Ты когда в последний раз из Архангельска-то выезжал? В прошлом веке? Пора бы тебе, братец, размять свои старые кости. И что ж я раньше-то не подумал?

– Не знаю, дружище. Может, и впрямь закостенели мы тут совсем. Ну если хочешь, давай к этим ребятам съездим в офис, авось действительно чаво дельного предложат.

– За то и выпьем! – поддержал его мысль Николай, сомкнув богатырскую ладонь на рюмке.

***

– Алло, здравствуйте! Божественная турфирма «Гермес Олимпийский»!.. Да!.. Меня зовут Максим. Да, по воскресеньям тоже записываем. С десяти до восьми. Да. Звоните. До свиданья.

Молодой мужчина в строгом деловом костюме положил телефонную трубку на базу и вернул внимание гостям. Поставил локти на стол и положил подбородок на сцепленные пальцы рук, внимательно разглядывая посетителей. В офисе стало ощутимо прохладней с тех пор, как сюда вошла эта парочка.

– Значит, волшебники? – уточнил на всякий случай Максим. Гости активно закивали. – Паспорта с собой? Давайте сюда.

Двое бородатых мужчин завозились и выложили из внутренних карманов паспорта.

– Так, посмотрим. Угу. Кузьма Кузьмич Кутный. Родился в Муроме. Дата рождения… неизвестна. – Максим поднял удивлённый взгляд на Кузьмича. – Ну хотя бы ориентировочно дату можете назвать?

– Если ориентировочно, то восьмой век. От рождества… этого самого…

– Которого?

– Ну который на букву «хэ»!

– Понятно. А вы… – Он взял со стола второй паспорт. – Морозов Николай Николаевич. Родился в Патаре, Римская империя, одиннадцатого августа двести семидесятого года. – Максим глянул на гостя с уважением. – Ого! Так это, значит, вы! Что ж вы сразу-то не сказали! Для нашей фирмы большая честь работать с вами!

– Спасибо, – улыбнулся польщённый Николай.

– Так чем же мы можем вам служить?

– На курорт хотим. Туда, где тепло, – ответил за двоих Кузьмич.

Максим другого ответа и не ждал.

– Что ж, есть неплохие варианты. Турция, Египет, Тунис.

– А в Европе ничего нет?

– Есть Греция, Италия, Испания. Но это дороже. Раза в три-четыре.

– Ёк-макарёк! – Кузьмич потрепал Николая за рукав. – Слушай, сосед, я сейчас не особо настроен на траты. Да и это твоя идея была. В общем-то, я не против куда-нибудь в Африку сгонять, например. Что думаешь?

Николай медленно огладил пятернёй бороду и важно заключил:

– Египет подойдёт.

– Отлично! – просиял Максим. – Сейчас мы всё оформим, и через двадцать минут уже можете быть на месте. Вещи у вас все с собой? Ну чудненько!

Он повернулся к компьютеру и быстро застучал по клавишам.

– Двадцать минут? – шёпотом переспросил у друга Кузьмич, но Максим его услышал.

– У нас новая система. По последнему слову божественной техники. Можем дверь открыть в любую точку мира. – Максим говорил об этом не без гордости.

– Вот даже как, – удивлённо покачал головой Кузьмич. – До чего техника дошла! Чудесааа!

Как только они закончили оформление и оплатили путёвки, Максим пригласил их в отдельное помещение без мебели, где было всего две двери. Через одну они вошли. Через другую им предстояло выйти.

Максим прошёл вперёд, набрал какой-то код на маленькой панели и распахнул перед гостями дверь. С той стороны ударил яркий солнечный свет. Тёплый воздух чужбины окатил волшебников. А впереди, за песчаными барханами и раскачивающимися пальмами, блестело синее, тёплое, прекрасное море. Красное море.

Гости радостно переглянулись и, подхватив сумки и чемоданы, ринулись навстречу вечному лету.

***

– А неплохо здесь! – высказал общую мысль Кузьмич, устроившись в кресле на широком балконе. Отель волшебникам понравился. Номер тоже. С последнего пятого этажа были видны празднично-белые домики, ровные аллеи пальм и спокойное тёплое море, в которое старики уже успели разочек окунуться. – Завтра поеду в пустыню кататься на верблюдях! – Кузьмич вальяжно закинул ногу на ногу, бесстыдно откинув полу большого махрового халата. В руках он держал стакан с «Колой», обнаруженной в минибаре.

– В пустыню без меня, – сообщил Николай, прислонившись плечом к косяку и медленно набивая трубку табаком.

– А чё так?

– Хочу в Александрию съездить. Я там учился когда-то. Вот и пройдусь, посмотрю, как там теперь всё изменилось…

– Ага. Знакомых встретишь, – подколол его Кузьмич, но спорить не стал. В конце концов, пусть каждый развлекается, как хочет. Он в пустыню, сосед в Александрию. Потом будет о чём потрепаться.

Николай раскурил трубку и блаженно вздохнул. Правильно сделали, что решили поехать. Дышалось здесь хорошо. Этого, конечно, волшебникам мало для счастья – всё-таки не простые люди. Всяким мистическим существам и богам требуется подпитка людской верой. Вон, египетские божки слабые совсем, никто не верит в них, вот и работают прислугой. Недавно в номер заглядывал хозяин отеля – мужик с головой сокола. Поинтересовался, всё ли устраивает дорогих гостей. Вся прислуга тут жреческая, все налысо бритые, худющие. Но вежливые и дело своё знают.

У Николая никаких особых проблем с верой не было. В его могущество охотно верили моряки и автомобилисты. А уж что начиналось на Рождество и Новый Год! Такой приток силы, что на десятерых бы волшебников хватило! Правда, и работать приходится много, но это дело привычное.

У Кузьмича всё намного скромнее. Ну, пошуршит где-то по квартирам, пару тарелок тайком разобьёт, вот и вся работа, вот и вера человеческая в нечистую силу. А ему много и не надо!

Так и живём.

***

Эх, расступись, честной народ!

Не пылись, дорожка!

Добрый молодец идёт…

Йех!.. Погулять немножко!

Кто скажет, что Николай уже не молодец, пусть сперва посмотрит на Будду, Конфуция или Пифагора! После того, как они вполне удачно инсценировали собственную смерть, они живут вполне бодро и припеваючи. И выглядят огурцами! Любо дорого смотреть. А ведь каждый из них старше Николая веков на восемь-девять! Да, такие дела.

С утра Николай уже неспешно прогуливался по столице Птолемеевского Египта. Александрия, конечно, изменилась сильно. Заметно удлинилась на северо-восток вдоль берега. Все дома новые, от старых даже руин не видно. Озеро Мареотис обмелело, старый Нильский канал оказался зарыт. Не высится в бухте знаменитый Маяк. Нет уже ни Ворот Луны, ни Ворот Солнца. Правда, проспект между ними остался, но выглядит теперь по-современному. Никаких портиков, уютно предлагавших спасение от зноя в прохладной тени. Но хотя бы знаменитая библиотека осталась на прежнем месте, изменившись, впрочем, до неузнаваемости.

Николай брёл по улицам древнего города, ощущая странную щемящую тоску. В этом городе он постигал когда-то мудрость вселенной. Теперь же здесь живут другие люди, пришлые, чуждые этому краю и не знающие об исконных традициях древних египтян. Что ж, такова жизнь, и историю вспять не повернуть.

Старик обратил внимание, что на улицах много нищих и попрошаек. К нему и самому пытались приставать, выпрашивая деньги. Конечно, опознать в Николае туриста не смог бы разве что слепой: здоровенный белокожий старик в синих шортах, сандалиях и красной футболке в белый горошек. С дорогой тростью в руке и соломенной шляпой на голове. Трость, кстати, могла по одному только желанию владельца превратиться в волшебный посох, и провозить её сюда было опасно. Но ребята из «Гермеса Олимпийского» ничего магического в ней не нашли, так что будем считать, что всё в порядке.

Внезапно старик заметил невдалеке маленькую арабскую девочку, сидевшую в тени невысокого здания. На ней было миленькое белое платьице. Босые ножки, чумазое личико. В отличие от других ребят, она не просила у проходивших мимо туристов подачек. В её наивных тёмных глазах отражалась грусть.

Николай сам подошёл к ней. Склонился, мило улыбнувшись.

– Тепло ли тебе, девочка? Тепло ль тебе, красавица? – спросил он по-арабски.

Девочка подняла полный удивления взгляд.

– Тепло, дедушка!

Она смотрела на этого большого человека и чувствовала излучаемое им добродушие и исходящую прохладу. От необычного старика веяло волшебством.

Николай сделал плавный жест ладонью, и в его руке магическим образом возник вафельный рожок с мороженым.

– Возьми, это тебе, – протянул он мороженое девочке. Та взяла его без сомнений и страха, даже в мыслях не допуская, что этот странный незнакомец может оказаться плохим человеком. Намного сильнее она боялась других ребят, которые бросали на неё недобрые и жадные взгляды. – Кушай, лапочка, я посторожу. Никто не отберёт у тебя мороженое и не посмеет тебя обидеть.

– Спасибо! – пискнула девчушка и принялась за лакомство. А старик, умилённо наблюдая за ней, вдруг почувствовал, как кольнула в сердце тоска. Скольким таким вот детишкам он подарил мороженое в далёкой Руси? А сколько осталось обделёнными? Ведь скоро лето придёт. И дети захотят мороженого. Захотят чудес. А где чудеса, там и вера. Там и добро.

Там и дом.

***

День спустя настала очередь знаменитых пирамид в Гизе. Сюда волшебники приехали вместе. В отличие от Николая, предпочитавшего в одежде красные и синие цвета, Кузьмич щеголял в летней рубашке цвета хаки. Рубашка была ему явно велика, что совершенного не смущало этого маленького, но гордого человечка.

Простым смертным запрещалось подходить близко к пирамидам. Но волшебникам многое прощалось.

Величественные треугольные строения высились массивными громадами, и сложно было представить, как в далёкой и тёмной древности возводились эти невероятные строения. Волшебники уселись в тени на нижнюю ступень пирамиды Хеопса, утирая пот со лба и рассматривая проходившие в стороне толпы туристов, неистово фотографировавших всё вокруг.

– Ну и жарень! – сухим голосом пожаловался Кузьмич, мечтая о стаканчике холодной газировки.

– И не говори, – вторил ему Николай. – Даже меня пронимает. Солнце здесь, конечно, не такое, как у нас. Здорово палит.

Они немного помолчали, измученные непривычной жарой.

– Волшебники! – вдруг раздался рядом чей-то хриплый голос, говоривший по-русски с заметным восточным акцентом. – Купите сувениры!

Друзья обернулись на голос и тут же испуганно вскочили с места. Выше них на большом каменном блоке сидел скелет, обвязанный потемневшими от времени бинтами. Мумия.

– Мама! – истошно вскрикнул Кузьмич и шустро вскарабкался на шею Николаю. – Я щас обоссусь!

– Эй-эй! – запротестовал старый волшебник, пытаясь отодрать от себя перепуганного друга.

– Да вы не бойтесь, я не кусаюсь, – заверила мумия, жутковато оскалившись.

Николай оторвал-таки от своей шеи несчастного Кузьмича, но ставить на землю не спешил, чтобы тот снова не полез на него. Так и держал одной рукой на весу.

– Успокоились? – хмыкнула довольная произведённым эффектом мумия. – Сувениры покупать будем?

– Ты их покажи сначала, – разумно предложил Николай.

– А вот, глядите.

И скелетина достала откуда-то из-за спины картонную коробочку, в которой лежали небольшие инкрустированные золотом каменные скарабеи. Рядом имелся набор цепочек разной длины.

– Нравится?

– Вполне, – решил Николай. – Пожалуй, возьму один. Кузь, ты будешь?

– Не буду я ничего покупать, – обиженно заявил Кузьмич, гордо сложив ручки на груди.

– Ну как хочешь, – не стал его переубеждать Николай.

Только когда мумия, невидимая для простых смертных, покинула «склон» пирамиды, Кузьму отпустило чувство страха, а вместо него стало проявляться раздражение.

– Вот же наглое создание! Иш! Барыга! Подкрался незаметно, понимашь! И суёт под нос всяку бяку!

– Да не кипятись ты. Зато сувенирчик красивый. И явно не подделка.

Николай успокаивающе положил ему руку на плечо.

– А всё-таки странно, – не унимался Кузьмич. – Боги эти египетские такими дохлыми стали, а этим страхозябрам мумийным хоть бы хны. Отчего ж так?

– Дык кино про них часто снимают, вот у людей интерес к ним и проявился. И повылазили наружу, силушку почувствовав.

– Эх, люди, – грустно вздохнул Кузьмич, опустив очи долу. – Не ведают, что творят. Такие кошмары к жизни призывают. Знаешь, сосед, пойдём-ка мы отсюда! Не хочу я по этим пирамидам дурацким лазить!

– Как пожелаешь, друг мой. Пойдём тогда по музеям пройдёмся.

– Там тоже мумии! Не хочу!

– Ай, тебе не угодишь! Вот, возьми, мороженое поешь! И давай-таки по музеям!

– Ну ладно, – сдался Кузьмич, с удовольствием схватив ручками волшебное мороженое и почти сразу успокоившись. – Что там хоть за сувенирчик, покажи!..

***

Неделя пролетела незаметно. В массажном зале, принадлежавшем отелю, нашёлся отличный спец – многорукий бог-индус. Кузьма первым записался к нему на сеанс и долго не мог нахвалиться.

– Все косточки мне выправил, каждый мускул размял, как молодой теперь хожу!

– Так уж и каждый? – хмыкнул Николай.

– Тьфу, пошляк! Ты тоже сходи, авось и тебя в чувство приведёт.

В приведении в чувство Николай не нуждался, но к массажисту всё же сходил. И не пожалел. Сперва, правда, пришлось попотеть, когда индус попросил посетителя лечь на живот. Старик с сомнением окинул взглядом своё бочкообразное брюхо, но честно попытался выполнить просьбу. Хоть и не сразу, но у него получилось. А потом индус взялся за старика по-серьёзному.

Николаю показалось, что он превратился в тесто, которое постоянно меняло форму под опытными и сильными руками тестомеса. Цельный час его трамбовали, сворачивали в трубочку, разглаживали и разминали. В какой-то момент старик даже успел подумать, что за ним скоро постучится смерть, от которой он успешно улизнул больше полутора тысяч лет назад. Но когда всё закончилось, он, и правда, почувствовал себя обновлённым и бодрым. И даже пожал руку массажисту в знак признательности.

Всё-таки удивительный народ эти индусы! Столько всего о человеческом теле знают, столько всего умеют! Хотя, говорят, китайцы в этом деле ещё искуснее. Но те вообще иглоукалыванием увлекаются, а Николай боялся иголок до икоты. Так что остался доволен и тем, что есть.

А после массажа сам бог велел пойти на море искупаться. И не так уж важно, который из них это велел. Сказано – сделано.

Красное море – самое тёплое море в мире. Водичка приятная, прозрачная, как хрусталь, и при этом хорошо держит на плаву за счёт высокой солёности.

Кузьма далеко от берега лезть не стал: бултыхался, как ребёночек, на мелководье. Зато Николай, как только вошёл в воду, сразу рванул вперёд, разгребая воду могучими руками. Ох, а как спину-то вода распрямляет! Хорошо! Божественно просто!

Жаркое солнце стояло в зените, и воздух над поверхностью воды дрожал. Николай нырнул с головой, немного порезвился и вынырнул, взглянув на дрожавший неясной дымкой берег. М-да, далековато заплыл. Не меньше километра. Пора бы и назад поворачивать…

Внезапно что-то больно ухватило старика за ногу и с силой потащило на глубину. Николай дёрнулся, хлебнув воды. Неловко всплеснул руками. Тёплые воды Красного моря сомкнулись над головой. Волшебник попытался дёрнуть ногой, но ту как будто резанули пилой. Старик закричал, теряя кислород, и к поверхности понеслись вереницы пузырьков. Вокруг становилось ощутимо темнее. Согнувшись пополам, Николай уткнулся ладонями в чей-то шершавый бок, нависавший над его ногой, и что есть силы обдал своего обидчика морозом. Неведомый морской хищник обиженно разжал хватку страшных челюстей и резко дёрнулся, отчего волшебника закрутило в подводном вихре. Но атаковать снова хищник, похоже, не горел желанием, и старик рванул наверх к спасительному воздуху.

Он вынырнул в круге собственной крови, жадно и шумно дыша. Бешено огляделся по сторонам. И быстро поплыл к берегу, работая всеми конечностями.

Из воды он выходил медлительно и величаво, словно старый Черномор. Загоравший недалеко от кромки моря Кузьма сперва радостно помахал ему рукой. А затем испуганно округлил глаза и кинулся навстречу, рассмотрев жутковатые кровавые раны на ноге друга.

– Кто ж тебя так, соседушка?!

– Не знаю, – тяжело дыша, выпалил Николай. – Акула, наверное.

– Вот это да! Это ж какими зубищами обладать надо, чтобы так тебе ногу распотрошить!

– Да уж, – кисло согласился могучий старик, бессильно упав на лежак. – Раньше, бывало, волки кусали. Но чтобы так! Насквозь, прям до кости! Нехорошая животина…

– Ладно уж прибедняться, чай, нога на месте! А кости у тебя чугунные, никакая акула не перекусит. Может это… сокола нашего ясного позвать? Который в гостинице рулит. Пусть медиков зовёт и компенсацию выплачивает!

– Да ну тебя, какая компенсация! – досадливо отмахнулся Николай. – Сам виноват. Заплыл черте куда. Да и медиков не надо, само щас срастётся. Ох, ну и перепугался же я! Давно так не пугался! Аж домой захотелось!

– Ага, проняло-таки!

– Да. В баньку хочу попариться… С веничком берёзовым.

– С крапивным, – хмыкнул Кузьмич, видя, как быстро сходятся края ран. – Но уезжать пока рано. У нас ещё на пару дней вперёд уплочено.

Николай только вздохнул в ответ, ничего на это не сказав.

***

Следующим днём, глянув на календарь, друзья обнаружили, что наступило девятое мая, День Победы. По этому случаю решили никуда не ходить, а благородно наклюкаться в баре у бассейна прямо под окнами отеля. Где и просидели до самого вечера, вспоминая случаи с войны. Николай пожаловался, что переборщил с поручением Сталина, и зима 1941-42 вышла слишком холодной. А Кузьмич и вовсе прошёл всю войну от Ленинграда до Берлина. Имел даже какие-то ордена за храбрость.

На обоих сегодня были ярко-красные футболки. На груди профили Ленина и Сталина в обрамлении венка из колосьев. На спине надпись «СССР». Остальные божественные и волшебные посетители отеля обходили их столик далеко стороной, предпочитая на всякий случай не связываться.

– Блинчиков хочу, – мечтательно проговорил Николай, вертя в руках пустую бутылку из-под вина. – И киселька малинового…

– От тут ты прав, канеша. Аж сердце прихватило, – кивнул Кузьмич, истово почесав себе грудь.

Со стороны барной стойки раздались голоса. Показалась обширная группа каких-то тусклых божеств угрюмого вида.

– Германцы, вишь, – кивнул на них Николай. – Вчерась заселились…

– Де? Не видю!

– Да вон же…

Он опустился лбом на сложенные на столе руки и мгновенно задремал.

– Германцы, говоришь? – сверкнул глазами в сторону новосёлов Кузьмич. Немного посидел, глядя исподлобья. И стукнул кулаком по столу. – Всё! Не могу! Кулаки чешутся, сил нет! Ну, я им щас!..

Он вскочил и смело направился к германским богам. Только и слышен был торопливый топот маленьких ног.

Возглавлял группу новосёлов старый одноглазый Один, вальяжно усевшийся у барной стойки. Его многочисленные родственники почтенно выстроились рядом. Кузьмич протолкался к стойке и громко выкрикнул:

– Хенде хох! За Русь-матушку! Гитлер капут!

Один величественно обернулся к наглому коротышке и негромко произнёс:

– Min son, befria mig från detta varelse. («Мой сын, избавь меня от этого существа» – шв.)

Грузного вида бородатый мужчина отделился от толпы и поднял одной рукой Кузьмича за шкирку. Тот смешно засучил ножками и бестолково замахал кулачками.

– Руки! Руки убери!.. Наших бьють!

В следующее мгновение Кузьмич полетел в бассейн.

– Коля-а-а! – истошно завопил он. – Помоги-и-и! Тону-у-у!!!

Николай очнулся, огляделся мутным взглядом, подхватил свою трость и поспешил на помощь. Трость в его руках сделалась вдвое длиннее и толще, превращаясь в посох. Мгновенье спустя он уже тащил из воды Кузьмича, намертво вцепившегося в другой конец посоха. Коротышка весь дрожал и стучал зубами.

– Кто тебя обидел? – хмуро спросил Николай, склонившись над другом.

– Они-и-и! – заныл Кузьмич, указав пальчиком в сторону германцев.

Старик одарил группу новосёлов недобрым взглядом, перехватил поудобнее посох и грозно двинулся на супостатов.

– А ну, расступись, православные! – Он встал перед Одином и сурово свёл брови. – Кто здесь буянить вздумал?!

Боги смотрели на него с ужасом. Могучий старик с мощными руками, объёмным пузом, волшебным посохом и ростом за два метра произвёл на них самое гнетущее впечатление. От Николая веяло замогильным холодом.

– Jötunn! – выпучив единственный глаз на старика, громко прошептал Один.

– Jötunn! – в благоговейном страхе подхватила толпа.

– Сам ты ётун! – побагровел от гнева Николай и стукнул Одина посохом по макушке. Тот крякнул и сверзился под стойку. А в следующий момент сын Одина, Тор, огрел русского витязя боевым молотом по чугунному черепу, и у того потускнело в глазах…

***

Утром Николай и Кузьмич очнулись в странной комнате без окон. Как потом оказалось, это помещение служило в качестве КПЗ при отеле до приезда полиции. Но в случае с волшебниками никто, понятное дело, полицию вызывать не стал. Зашёл Хор, владелец отеля, и попросил волшебников принести извинения пострадавшей стороне.

– А что хоть было вчера? – держась за раскалывающийся лоб, поинтересовался Николай.

– В буйстве вы превратили одну из пальм в пушистую ель и заставили весь скандинавский пантеон водить вокруг неё хороводы.

– Батюшки, как неловко вышло! – схватился уже двумя руками за голову старый волшебник.

Хор выпустил их, получив заверения, что извинения будут обязательно принесены. Сконфуженные волшебники сообщили, что сегодня же покинут отель и вернутся на родину.

Пока Николай извинялся перед бледным и перепуганным Одином, Кузьмич в номере собирал чемоданы. Вернувшемуся другу он пожаловался:

– Этот безразмерный халат совсем невпихуемый!

– Ты что, отельный халат пакуешь? Оставь его в покое!

– А что? Отъезд отсрачивается?

– Нет. Домой вернёмся уже к полудню. А вещи здешние оставь. Не твоё – не трогай. Грешно сие.

– Да тьфу на тебя! Жмот.

Но всё же Кузьмич извлёк из чемодана халат, тапочки, кофеварку и чайник и с негодующим видом вернул всё на свои места.

Чуть позже друзья вышли на балкон и уселись в кресла. На дорожку.

– Слышь, сосед? А всё-таки неплохо отдохнули! Скажи?

Николай раскурил трубку, задумчиво глядя вдаль. И во взгляде его отражались синь небес, далёкие раскачивающиеся пальмы и манящее тёплое море.

– Хорошо, – согласно кивнул он, тяжело вздохнув и пытаясь понять, чего в нём больше – желания побыть подольше в вечном лете или же вернуться на Русь, где всё знакомо и благородно. Где можно быть собой.

Он смиренно закрыл глаза, навечно запечатлев в памяти манящий образ чужбины.

Его тянуло домой.

13-15 июня 2018 года.

№23

Свечи

– Выбирай тщательно уважаемая, – сказал Ламберт. – они только выглядят одинаково.

– Беру эту, милок, – старуха взяла свечу и положила на прилавок несколько монет. – сегодня как раз годовщина. Бедный мой муженёк, надеюсь, он в лучшем мире, – она покачала головой.

Торговец молча взял деньги, слегка склонив голову в знак благодарности.

Он торговал свечами на рынке. Громкие голоса торговцев собирали у прилавков толпы, но у Ламберта как всегда было пусто. Его молчаливость и скучный вид не могли сулить много покупателей. Было шумно, жарко и пыльно.

Продавец разных безделушек, что торговал неподалёку, звучным голосом расхваливал товар нескольким крестьянам. Среди них была молодая девушка, на которой Ламберт невольно задержал взгляд. Будто почувствовав его на себе, она обернулась и встретилась с продавцом свеч глазами. Улыбнувшись, направилась к его лавке.

– Что продаешь, торговец? – спросила она, весело сверкнув глазами и поправляя венок из полевых цветов на блестевших золотом каштановых волосах.

Ламберт молча указал на вывеску.

– «Свечи для поминовения усопших», – прочитала незнакомка. – так по чём же свечи для поминовения усопших?

Ламберт назвал цену.

– Недорого, – она снова мило улыбнулась. Нагло положила руки на прилавок. – Странный ты торговец. Не похож на остальных. Почему ты молишь, не созываешь покупателей?

– Кому надо, тот придёт и купит, – проворчал Ламберт. – Мне вовсе ни к чему их звать.

Девушка, слегка подавшись вперёд, пристально взглянула в его глаза. Веселье слетело с её лица.

– И всё-таки ты не похож на других, – тихо повторила она. – Ты странный.

Последовала пауза.

– Э, ты хочешь купить свечу? – спросил Ламберт, только чтоб нарушить неловкое молчание.

– Нет, она отстранилась, улыбка снова заиграла на красивом лице. Вдруг она сняла с головы венок, и быстрым движением нацепила его на Ламберта. Звонко расхохоталась и убежала.

Ламберт с облегчением вздохнул.

***

– Что за бестактность! – верховный маг Кроналиус был крайне рассержен. Он стоял, повернувшись лицом к открытому окну, за которым раскинулся великолепный пейзаж. Звонко пели птицы. – По какому поводу ты прерываешь мою медитацию в столь ранний час, любезный Ринз?

– Покорно прошу прощения, милорд, – склонил голову Ринз, придерживая красную остроконечную шляпу за широкие поля. – Тревожные вести.

– Выкладывай.

– Милорд, в городе беспорядки. Убито по меньшей мере две дюжины горожан. Убито магией.

– Какой именно магией?

– Судя по всему, заклятием Огненной Смерти.

– Кто убийца? Один из выпускников Школы?

– Нет, милорд…

– Кто-то из учителей или учеников Школы?

– Н-нет…

– Неужели один из членов Совета?

– Нет, милорд… – Кроналиус молчал, и Ринз рискнул продолжить. – Все маги города и окрестностей были проверены…

– Сферой Святой Правды? – снова перебил Кроналиус.

– Д-да. Все они невиновны.

– Значит, кто-то нарушил запрет номер один, и изучает магию без ведома и разрешения Совета Магов, – Кроналиус наконец обернулся и посмотрел на Ринза. – Так в чём же дело? Отыщите и казните преступника.

– Милорд, – пролепетал Ринз. – все маги в округе доказали свою невиновность, кроме…

– Кроме меня, – договорил за него Кроналиус. Он отошёл от окна и сел в кресло за заваленный книгами и пергаментом стол, – Совет магов из принципа не хочет ничего предпринимать пока не пройдут проверку абсолютно все, – Он слегка улыбнулся. – Сообщи, что я пройду проверку.

– Да, милорд, – Ринз направился к двери.

– Ринз, – сказал вдруг Кроналиус, поглаживая белоснежную бороду. Ринз замер на пороге. – Как именно те две дюжины человек погибли от заклятия Огненной Смерти?

– Это были свечи. Лидии погибали, зажигая зачарованные свечи, которые взрывались, моментально сжигая всё вокруг.

– Найдите всех, кто связан  с продажей и изготовлением свеч.

– М-милорд, совет, как вы сами же и выразились, не станет ничего предпринимать, пока вы не пройдете проверку Сферой.

– Хорошо, – Кроналиус встал. В его голосе звучал сарказм. – Идём, я сейчас же докажу, что я, верховный маг Кроналиус ле Ваньорес, не убивал несчастных горожан, ибо ни к чему мне это.

***

Половина сделанных Ламбертом за вечер свеч была сложена в ящик, другая аккуратным рядком лежала перед ним на столе. Ламберт протянул руки над ними ладонями вниз, и прочитал заклинание. Как будто ничего и не произошло, но молодой маг знал, что теперь эти свечи принесут смерть любому, кто бы их ни зажёг. Он собрал их, сложил в ящик с остальными свечами и прошептал заклинание перемешивания.

***

Ринз вышел из транса в полной уверенности, что на рынке присутствует магия. Другой маг из разыскивающей группы? Исключено, в этот район был отправлен только он, двух не надо.

Ринз пришёл на рынок, здесь он чувствовал, откуда исходит магия, даже без транса, достаточно было сосредоточиться. Он пошёл в верном направлении, и вскоре нашёл источник магии. Аура исходила от прилавка, над которым красовалась вывеска с надписью «Свечи для поминовения усопших». У прилавка стоял бородатый мужчина. А юноша, что стоял за прилавком, наверняка и есть тот самый маг- самоучка. Ринз был собой доволен.

Бородатый покупатель отдал деньги, и отошёл. В руке он держал свечу… Ринз подбежал и выбил её у бородача.

– В чём дело?! – бородатый мужик побагровел от ярости.

– Спокойно, спокойно, – сказал Ринз, – Эта штука заколдована, – он сосредоточился на свечке… Но никакой магии в ней не почувствовал. Он недоуменно поднял голову на бородача. Тот выглядел крайне грозно.

– Заколдована? – лицо бородача потемнело ещё сильнее.

Ринз замялся.

– Кажется… Кажется я ошибся…

Тяжёлый кулак бородача врезался ему в скулу. Маг повалился на землю. Глазеющие на них люди захохотали.

Продавец свеч Ламберт равнодушно смотрел на него через свой прилавок. Ринз снова сосредоточился. Присмотрелся к его товару. Половина свеч источала магию, другая половина не источала ничего. Это очень озадачивало. Вокруг собиралась толпа зевак, которые показывали на мага пальцами и смеялись. Ламберт поднял руку и щёлкнул пальцами, вызвав маленький язычок пламени.

Вдруг мозг Ринза пронзил сильный телепатический импульс. Ринз не смог его блокировать, в телепатии он всегда был слаб.

– Ты пришёл за мной, – мысленно сказал Ламберт. – Хочешь предать меня суду Совета Магов за незаконное использование магии. Либо убить на месте.

– Да! – вслух закричал Ринз, схватившись за голову. – Я пришёл убить тебя!

– Ты не оставляешь мне выбора.

Ламберт кинул пляшущий на пальцах огонёк в ноги Ринза. Мага охватило белым пламенем. Толпа зевак с дикими воплями панически разбежалась.

Ринз  не успел вовремя  сотворить щит, смог лишь ослабить заклинание Ламберта. Но поздно. Его тело смертельно обгорело, а руги были сожжены до костей. Он не знал ни одного заклинания, которое можно сотворить бес помощи рук. Он был беспомощен.

Ламберт подошёл и встал рядом. Ринз кряхтел и стонал. Ламберт снова поднял руку, создавая ещё один огонёк. 

– Ты… Да поглотит тебя адская бездна… – проскрежетал Ринз. Он трясся в агонии. – ответь на два вопроса, убийца. Зачем ты это делаешь? И почему только половина свеч заколдована?

Ламберт задумчиво глядел на него.

– Те, кто покупает у меня свечи, – сказал он. – зажигают из в память о любимом человеке. Если судьба велела купить свечу зачарованную смертоносной магией – дверь к любимому ему открыта. Если же судьба дала простую свечу, значит этот человек не любил умершего настолько, чтобы идти к нему в тот мир.

Ринз зашёлся сухим хриплым кашлем.

– Да пожрут тебя демоны, – простонал он захлёбываясь в кашле, и корчась. – Да разорвёт…

Ламберт уронил горящий в его руке язычок пламени прямо ему в лицо. Спустя мгновение на месте Ринза осталось лишь выжженное в земле чёрное пятно.

– Вы, маги, слишком любите поболтать, – пробормотал он.

Сверкнул невероятно яркий свет. Мгновенно ослепив Ламберта. Мощная магическая волна отбросила его на несколько ярдов, повалив спиной на твёрдый грунт. Позвоночник отозвался острой болью. Зрение постепенно возвращалось. Кто-то подбежал, попытался помочь ему подняться. Мягкие, слабые руки тянули его за предплечье. Это была та, что приходила накануне и надела ему на голову венок полевых цветов.

Но Ламберта интересовало нечто другое. То, что вызвало магическую волну, стояло на десяток шагов перед ним. Это был маг в сиреневой мантии, между протянутыми руками которого мелькали ослепительные вспышки молний. Его глаза горели белым светом.

Ламберт вскочил, грубо отпихнув вцепившуюся в руку девушку. Та запнулась о камень, и упала у ног сиреневого мага. Ламберт щелкнул пальцами. Он понимал, что не успеет снова применить Огненную смерть, но это всё что ему оставалось. Это была единственная атакующая магия, из тех, что он владел. Защитных заклинаний он также не знал ни одного.

Сиреневый маг поднял руки над головой в остроконечной шляпе. На искрящиеся между его ладонями молнии было уже невыносимо смотреть. Магу оставалось лишь направить их в цель, в то время как заклинание Ламберта ещё совершенно не сформировалось.

Резким движение маг выбросил руки вперёд… Но произошло непредвиденное. Девушка, что до сих пор сидела на земле рядом, вдруг быстро схватила мага за рукав, и дёрнула вниз.

Заклинание нарушилось. Молния, готовая уже поразить, с жутким грохотом разорвалась, и охватила сиреневого мага и держащую его за рукав девушку.

Пару мгновений мелкие искры, потрескивая, метались по их оцепеневшим телам. Потом потухли, и они рухнули на землю, всё ещё мелко подёргивающиеся. Вскоре они замерли.

В воздухе зависла тишина. В ушах Ламберта звенело. Он медленно подошёл к лежащим. От них исходил дымок. В воздухе стоял запах молнии и горелой кожи. Маг лежал лицом вниз. Девушка остекленевшими глазами смотрела в небо. Смотрела, но не видела.

Ламберт долго стоял над ней. Зачем? – думал он. – Кто я для неё был? Незнакомец. Всего лишь ещё один человек, коих миллионы.  Зачем?

Он сел на колени, и осторожно закрыл её мертвые глаза. Её волосы лежали красивым веером. Он должен был что-то для неё сделать.

Он засунул руку в карман, достал свечку, и поставил её на землю перед мёртвой. Он не знал, заколдована ли эта свеча. Мог бы проверить, но никогда не отличался любопытством.

Ламберт поднёс руку с всё ещё горевшим  язычком пламени к свече, и зажёг фитиль.

№24

Суровая зима уже долгие годы сковывала королевство. Из-за этого на лицах людей нельзя было увидеть улыбок, исчезла радость и все праздники забылись. Король в огромном замке пытался хоть как-то развлечься, глядя на неуклюжего шута.
- Так больше не может продолжаться. - выкрикнул король, слегка подпрыгнув на троне.
- Я наскучил вам, милорд? - удручённо спросил шут.
- Не в тебе дело. Нужно что-то делать с этой проклятой зимой.
- Может подождём, когда время года сменится.
- Итак уже три года ждём. Всё хватит. Собирай учёных! Они то придумают, как решить эту проблему.
- Слушаюсь, милорд.
Шут откланялся и ушёл. Через пару часов замок был полон всяких учёных, советников и волшебников. Долго рассказывали они королю о том, как справится с зимой, но все идеи не имели смысла. И вот, когда люди стали расходиться, на середину тронного зала вышел, опираясь на посох, одноглазый старик с вороном на плече.
- Ваше превосходительство, позвольте я расскажу, как вернуть лето. - прохрипел старик.
- Давай, рассказывай.
- По легенде среди Великих гор есть пещера, в которой расположена комната, а там есть «Дверь в лето». Вот карта, на которой отмечен путь к той пещере.
- Дай-ка сюда. - король внимательно просмотрел карту. - Это не подделка! Спасибо тебе, старик. Могу я заплатить за карту?
- Что вы, милорд? Я отдаю её вам бесплатно.
- Спасибо за щедрость.
- Не за что.
Старик вышел из замка и в тронном зале вновь остались только шут и король.
- Позови сюда Арона. - произнёс король.
- Слушаюсь, милорд. - весело ответил шут.
Через несколько минут перед королём стоял сэр Арон Глосмил.
- Вот и ты. У меня есть важное задание. Ты должен взять эту карту и найти «Дверь в лето». Собери команду и возьми необходимое снаряжение в Королевской оружейне.
- Будет исполнено, ваше высочество.
Король передал карту Арону.
- В добрый путь, Арон.
- Спасибо, милорд.
       Собрав команду из искателей приключений и вооружившись, Арон отправился на поиски пещеры. Путь был нелёгким, но герои шли к своей цели, несмотря ни на что. Кровожадные волки, снежные бури и мороз делали это путешествие чрезвычайно опасным. Когда наконец они дошли до Великих гор, то вместо пяти их осталось трое. Не все смогли выдержать испытания снежного мира. Арон всё равно двигался к цели, потому что не хотел разочаровать короля. В конце концов, они добрались до пещеры. Внутри было темно, поэтому Арон зажёг факел. Огромные сосульки торчали со всех сторон. Спустя несколько минут, они оказались в какой-то комнате. В дальнем углу, на каменном столе, стоял сундук. Один из подопечных Арон тут же бросился к тому месту, но на середине пути, ему на голову упала сосулька и убила его. Товарищ хотел помочь, но Арон сказал, что здесь полно ловушек. Не послушав Арона, он тоже кинулся к сундуку. С жадной улыбкой он хотел открыть его, потому что думал, что там спрятано золото. Но стоило только парню открыть сундук, как в ту же секунду его испепелило. Пришла очередь Арона, отчаявшись, он выбросил меч и пошёл к столу. Когда Арон открыл сундук, то из него вырвалась энергия. Она распространялась по всей пещере. Сосульки таяли, стены освобождались ото льда. С каждым мгновением становилось теплее. Арон был изумлён тем, что его не испепелило. «Как это возможно?», - спросил Арон.Вдруг пещера затряслась и из стены появилось лицо.
- Всё благодаря твоему доброму сердцу.
- Но почему другого, открывшего сундук испепелило.
- Жадность сгубила его. Очернила все его добрые поступки. Но ты, никогда не ищешь наживы, твоё сердце несёт истинное добро.
После этих слов лицо исчезло. Арон был поражён, но всё же спустя несколько секунд вышел. Перед ним открылся совершенно другой вид. Снег растаял, зелень была везде, все водоёмы отмёрзли и в воздухе пахло свежестью. Наступило долгожданное лето.

№25

По ту сторону лета

– Толстый от радости тоже всё забудет и не обернётся! – вновь запророчил Проныра, младший из поредевшей сегодня четвёрки.

Их бывший товарищ неотвратимо уходил к двери в глухой бетонной стене, отделявшей интернат Карпентера от взрослого мира. Шёл он быстрым шагом, не оглядываясь. Странно было видеть на нём вместо привычного комбинезона и кед серый брючный костюм и новенькие чёрные ботинки.

Прямая жёлто-серая дорожка к выходу с территории располагалась в недоступной воспитанникам части. Её невозможно было даже заметить – до тех пор, пока Проныра (тогда ещё просто Малыш Эрик) не обнаружил лаз в нише служебных коммуникаций. Путь на чердак в сложном лабиринте ржавых труб и вентиляционных коробов отыскал, конечно, тоже он.
Кот вспомнил, что и Толстый тогда получил свою теперешнюю кличку, веселившую приятелей, незнакомых с подоплёкой. На самом деле комплекция их выпускника была самой обычной. Но в тот день открытий он (от большого ума, естественно) полез по самой узкой шахте прямо – и, разумеется, застрял. А в злополучном месте всего лишь надо было – расправлять плечи по диагонали.
После того, как они с Пронырой помогли страдальцу, тот почти покорно принял не заставившее себя ждать приятельское крещение.

Отсюда, из окна, с порядочной высоты, окрестности заветных врат просматривались идеально.

– По нашему уговору он должен обернуться только у двери, – успокоил Проф, сверкнув чёрными глазами.  – Просто  жди. И в любом случае не переживай. Все туда попадём.

Проныра, прекратив нытьё, на мгновение повернул к нему белобрысую голову, благодарно кивнул и вновь вперился в окно.

Кот молчал с первых минут. Смотрел на удалявшуюся спину Толстого и стискивал зубы. Он умел молчать, когда нечего говорить. А что тут скажешь? Друг уходит в лучшую жизнь. Радоваться надо, а не плакать и завидовать.
Теперь следующий – он сам. Ему исполнится четырнадцать через три месяца. Ещё через полтора года наступит очередь Профессора. А вот Проныре до взрослой интересной жизни оставалась целая вечность – пять лет.

Кот, вопреки всей своей мудрой логике гипнотизировавший затылок Толстого (хотя бы приостановись, чучело!), пропустил момент, когда дверь открылась. На секунду по глазам ударило что-то яркое и зелёное, и вот вновь – серое небо, серая стена и чёрное пятно на ней.

– Не обернулся, – выдохнул Проныра. Радости, что оказался прав, в звонком обычно голосе определённо не было. Казалось, даже вихры на его голове сокрушённо поникли.

– Как и остальные, – спокойно проговорил Профессор, пятясь от проёма к ближайшей куче пыльного чердачного хлама, куда тут же, скрестив ноги, и уселся.

– Что и требовалось доказать.

– Но как так? – Кот наконец оторвался от созерцания ряби силовых полей над далёкой стеной и замахал руками. С него мигом слетела шелуха фаталистической отрешённости.

– Понимаю, – теперь он еле сдерживался, чтобы от обиды не завопить в голос, – Толстый опьянел от счастья, сбежав из этой осточертевшей дыры, но как он мог забыть про нас? Я ведь ему, балде, несколько раз утром напомнил, чтоб махнул хотя бы рукой!

Он нервно почесал лёгкую поросль над верхней губой – причину происхождения его собственной клички.

– Ничего вы не понимаете, оба, – Проф сел на любимого конька.

– Выпуск это всё равно, что новое рождение, или даже воскрешение после смерти. Те, кто отсюда уходит, никогда не возвращаются. Я не думаю, что нам это будет запрещено. Для взрослых нет запретов. Просто там, за стеной, всё настолько иное и настолько ярче отброшенной старой жизни, что нам, получившим это высшее знание, просто не придёт в голову вернуться. Мы изменимся, как изменился сейчас наш друг.

– Там, наверное, всегда лето! – Проныра протёр крепким кулачком внезапно заслезившийся глаз. – И море…

Кот и Профессор поймали взгляды друг друга и понимающе улыбнулись. Море – единственное, что они видели за этими стенами. Раз в год воспитанников вывозили на морской курорт. Там были всё те же интернатовские строгие порядки под неусыпным присмотром роботов-воспитателей, но ведь было и море! Море не обрывалось за ограничивающим полем буйков пляжа; синее, бескрайнее и свободное, оно продолжалось, казалось, до бесконечности.

Из-за стены со стрёкотом взмыл одноместный оранжевый флайер. Ослепительно блеснул, разворачиваясь, выпуклым стеклом кабины, и исчез.

***

Дэниэл, привычно ёжась от холода – без малого полвека непрерывного стажа давали о себе знать – волочил гудящие ноги по коридорам подземной погодной станции. Время от времени он посматривал на показания настенных приборов. Как всегда, всё было в порядке. Температура наверху стабильна, ветер, влажность – в разрешённых пределах.
Город, обладавший безграничной энергией, успешно противостоял планетарному потеплению. Территория усиленно охлаждалась, на границах формировались противодействующие неизбежным при этом ураганам искусственные циклоны и антициклоны. Мелкие дождики выпадали по расписанию.
Всю чёрную работу, само собой, делали роботы. Человекообразные и не очень, летающие, спутниковые и в виде стационарных электронных блоков, спрятавшихся под панелями.
На счастье Дэниэла, иначе не нашедшего бы себе работу, к машинам прилагался инженер-человек. Ведь надо же было с кого-то взыскивать за погоду.
И обход подземного комплекса – ещё одна древняя глупость, в эпоху, когда каждый взрослый гражданин обязательно снабжался мозговым компьютерным имплантом.
К одному Дэниэл так и не мог привыкнуть – к ледяному давлению этих стен, от которого не спасала никакая одежда с подогревом. Оно морозило не тело, а что-то глубоко внутри. Должно быть, Дэниэл просто знал, что холод есть, и будет здесь всегда. Временами ему казалось, что и в сердце у него навеки поселилась зима.

В этот день, еле дождавшись окончания смены, он, поднявшись на взлётную площадку, рухнул в кресло персонального (ещё один бонус от корпорации) флайера и торопливо взлетел. На сей раз наконец-то не домой, к опостылевшим вирт-развлечениям.

Точнее, не сразу домой.

Ведь именно сегодня, всего только через час, ему предстояла операция по перерождению, ещё одна ступенька на пути в бессмертие. Не каждому простому сотруднику удавалось накопить на такое сокровище. Большинство проживали одну-единственную глупую жизнь и подыхали, как бабочки-однодневки, оставив потомкам лишь генетический материал. Это в лучшем случае.
Но Дэниэл в последнее время был на отличном счету в Интелбрэйне, и с пары десятков годовых премий удалось-таки отложить круглую сумму.

Он никогда не раскладывал по полочкам свою жизнь после омоложения, не строил далеко идущих планов. Понимал, что сознание, заполучив новое тело, насыщенное гормонами юности, всё равно их изменит.
Смаковал, как первый глоток вина, лишь одну мысль – жизнь станет иной, уже очень-очень скоро – и это будоражило до головокружения.

Автопилот пискнул – конец пути. Инженер оторвался от сладких тёплых грёз и, сам себе удивляясь, легко выскочил из аппарата и поскакал по зелёной парковочной лужайке к двери в стене.
За ней ждала молодость.

***

– Неужели сработает, Проф? – спросил Кот в очередной раз. Рука его то и дело непроизвольно теребила уже куда более заметную растительность под носом.

Они, совершенно голые, сидели на холодном скользком полу душевой кабины. На спину Кота лилась с потолка вода, включённая для маскировки. Говорить приходилось в самое ухо собеседнику – из-за шума.
Профессор, держась чуть в стороне от водопада, ровными движениями водил остриём мультицветного карандаша по своему запястью – довершал последние штрихи, время от времени подтаскивая к себе для сверки руку товарища.

– Уверен! Электронные горничные различают нас в первую очередь по идент-татуировкам. Остальные признаки вторичны. К тому же я лягу лицом в подушку. И ты тоже. Надо это сделать заранее, до сигнала, ведь гипноизлучатель срабатывает мгновенно.

– Главное, чтоб не поймали.

– Не переживай. Я всё продумал десять тысяч раз, – Профессор, подув на раскрасневшееся от карандашных уколов запястье, стал по обыкновению загибать пальцы.

– Первое. Сейчас нас не видят. В душе нет камер наблюдения, от них здесь мало толку. Сам понимаешь, брызги, пар.

– Второе. На выпуск всегда забирают во время дневного сна. Это значит, за тобой придут максимум через час-полтора. А краска продержится часа три, не меньше.

– Третье. С выпуска никогда не возвращают, значит, когда афера откроется, меня тоже не вернут, оставят среди взрослых. Сэкономлю полтора года.

Он победно улыбнулся.

– И, наконец, четвёртое. Такой свидетель, как ты, воспитателям не нужен, ведь способ побега тут же станет массовым. Значит, выпустят и тебя. Помашем Проныре в окошко, и вперёд, в новую жизнь!

***

Карпентер был вне себя от ярости. Из-за идиотской халатности персонала потерять одного из лучших, с натренированным в течение почти тринадцати лет мозгом и телом, донора, это уже, мягко говоря, неприятно. Немалые деньги даже для него, владельца крупнейшего интерната. А тут ещё и смерть акцептора! Дело пахнет тюрьмой и лишением гражданских прав. И куда потом? Проситься в одну из ещё невыжженных подземных деревень, к сумасшедшим еретикам-семьянинам? Где потомство, вырастив в организмах больных матерей, сразу отправляют на дно общества?
Боже, какая дикость... То ли дело – современная научная система. Выращивание в репликаторе. Первичный отбор, с уничтожением носителей любых отклонений. Передача в интернаты. Донорские, как его собственный – туда, разумеется, лучшие экземпляры, и простые – для восстановления популяции неизбежно умирающих работяг. Ведь нельзя оставить на планете лишь бессмертную элиту. Элита – она всегда над кем-то.
Ладно, к чёрту философию! Надо решать текущую проблему.

Он ещё раз восстановил в уме цепь событий, приведшую к катастрофе. Мозговой имплант взрослого был предназначен к внедрению в конкретное тело конкретного подготовленного донора. С его уникальным паттерном нервной системы. Ведь пересаживается не мозг, как практиковали лет сто назад, а только личность человека и его память. Мозг, как и тело, акцептор получает новеньким, с иголочки. По счастью, Единая Церковь давно доказала, что до четырнадцатилетия тело полностью лишено души и может использоваться как угодно.
Тупые роботы прошляпили подмену, ну этих можно понять. Идент-татуировка подделана безупречно, он сам видел, работа мастерская, а других идентификаторов, вроде имплантов, у доноров нет – ведь ценятся, чёрт побери, безупречные, нетронутые особи!
Но медперсонал, это ведь люди! Как можно было перепутать двух совершенно разных мальчишек? Инициировали пересадку сознания в неподготовленное тело и даже не проверили, как идёт процесс!
Кретины! В ближайшем будущем – уволенные кретины, или кретины за решёткой. Последний вариант, к сожалению, недопустим, но ох, как хотелось бы… Нельзя. Такое утешение сродни лечению перхоти гильотиной. Ведь легче лёгкого составить кретинам компанию.

Карпентер привычной командой импланту отрегулировал выброс адреналина и временно усилил электрическую активность нейронов: требовалось срочно успокоиться и найти быстрое эффективное решение. За свою долгую (очень долгую!) жизнь одну вещь он уяснил твёрдо: на любой закон всегда найдётся финт его обхода, а на любое преступление отыщется способ его скрыть.

Решение не заставило себя ждать.

Есть один задолжавший ему биохакер, который с радостью выполнит пустяковую просьбу. Сформировать фальшивые воспоминания псевдо-Дэниэла (земля ему, как говорится, пухом) и прошить в мозг донора, приобретённого покойным. Душой наш кадавр как-нибудь обзаведётся сам: это дела божественные, и повлиять на них нельзя. Главное, чтобы клиент при следующем продлении жизни воспользовался именно его заведением: в другом интернате могут обратить внимание на искусственную память.
Тут его осенило вторично – как раз на это он сумеет повлиять! Но только новым ударом по кошельку...

Карпентер сделал вызов и заранее растянул тонкие губы в приветственной улыбке.

***

Новое тело безумно ему нравилось, оно повиновалось безупречно, как родное. Всю дорогу из медкабинета до внешней ограды интерната Дэниэл прислушивался к ощущениям и не находил ничего, к чему смог бы придраться. Донорский интернат Карпентера явно знал своё дело.
Он уже протянул свою сильную молодую руку к замку двери, собираясь выйти, но в этот миг в голове мелькнуло странное желание. Невыносимо захотелось обернуться и посмотреть на верхние окна интерната. Видимо, сбой сознания, ещё не привыкшего к новому мозгу. Медтехники предупреждали о подобных эффектах и советовали не обращать на них внимания. Через день-два всё пройдёт.

Всё же он остановился: на «экран» импланта вылетело весьма интересное предложение. От интерната Карпентера, ни много ни мало.

Он улыбнулся – не успел выйти за порог, а уже докучают рекламой.

А ведь заманчиво, и весьма: «Закажи следующего донора прямо сейчас и получи 75%-ную скидку!»

Стоило подумать. Цены растут, в отличие от зарплат, и на следующее перерождение он может не успеть накопить. А пускать всё на самотёк смертельно опасно. Даже фатально, особенно к концу жизни. Лучше перестраховаться, лет через пять поменять и это тело.
Как раз выплатит кредит за следующее. Конечно, жить на заёмные деньги это как плавать с кирпичами в руках, но с учётом такой огромной скидки – вполне реально доплыть до берега. Или даже, нечего себе льстить – дойти по дну, подпрыгивая за каждым глотком воздуха.
С другой стороны – менять отличное новое тело всего только через пять лет – это очень рано. Но пять дополнительных лет жизни того стоят, не так ли?
Особенно если их правильно спланировать. Говорят, свежеперерождённому проще устроиться на престижную должность. Молодость в нашем весёлом мире – первый признак успешности.

Дэниэл обернулся. Ага! За приоткрытым чердачным окном маячила круглая физиономия.

Каталог Карпентера тут же услужливо вывел на экран информацию: донор с идентификатором Эрик, девять лет.  Состояние тела близко к идеальному, наследственных болезней нет, нарушения работы мозга не выявлены.

Великолепный экземпляр! Похоже, это судьба.

Бронируя покупку в кредит, Дэниэл вновь улыбнулся, потёр смешные жидкие усики и помахал будущему себе рукой.

№26

Хитроумная ночь. Она бьет по твоему разуму, вычленяет частички фантазий, делая их
несбыточным бредом или наважденьем. Дождя не было, тишина, да и только. Казалось бы, ничто
не нарушит покой, но все тщетно.
Итак, значит, стук в дверь. Перед взором моих достаточно сонных глаз взрослая женщина, лет
сорока, волосы короткие, черные, карие глаза. Достаточно высокая. В руках держала крест. Ее что-
то пугало.… В общем, попросилась ко мне переночевать, мол, заблудилась, и я по доброте
душевной пустил этого человека.
Чай. Сколько историй было рассказано за поглощением этого божественного напитка? Великое
множество. В ее истории не было чего-то сверхъестественного, что было бы символично в такой
обстановке. Приехала из Сочи к дочери в нашу глушь. Забыл сказать, что происходило все в
городе Сургут, зимой при сорокаградусном холоде. Приехала и заблудилась. Только я жил не в
самом городе, а достаточно далеко и так как в то время уже не ходил транспорт, а она явно бы 50
км пешком не преодолела. Точно не она, следов машины не было, а с ее телосложением и, судя
по всему, наркотической зависимостью сама она такого расстояния преодолеть не могла.
Складывалась странное ощущение, которые вызываемо моей манией преследования. Внимания
на этом не зацикливал и как видно зря.
Наутро, когда мы завтракали, с её ладонью было что-то странное. Я был сонным и посчитал, что
мерещится, но уже за обедом увидел, как в неё впился крест. Она его поглотила. Вечером она
уйдет, а сейчас просто не стал ничего спрашивать.
Вечер. Мне кажется, что это мои последние часы жизни. Она никогда не моргала, если и
показалось, то последние три часа я от нее не отводил глаз. Я падаю.
Проснулся через пять часов. Ничего не вижу, но чувствую чей-то вопиющий взгляд,
направленный в мою сторону. Меня что-то трогает и это не рука, крест, но он изменился, он
обжигает мою кожу, вырисовывает на руке какие-то слова. «Скорбящий по дому скоро станет
тенью самого дома» как потом выяснилось. Она своим подобием креста проходит сквозь мои
глаза и вырывает какую-то черную живность.
«Сиди тихо, иначе он убьет нас обоих»- промолвила женщина истекавшая черными
выделениями этого зверя.
«Кто это?»- удивленно спросил я. Хотелось заорать, но я боялся
«Это темная сторона ночи. Ее первые организмы, которых осталось всего три. Как он попал в тебя
для меня остается загадкой, но он был у тебя с рождения. Странно, что ты до сих пор жив. Эти
организмы выделяют черную жидкость при опасности, она очень опасна. Прожигает любую ткань,
плоть и все что угодно, это чудовище сделало из меня монстра. Первое знакомство было в
далеком детстве, когда смотря на звезды, я уснула и, проснувшись, потеряла ладонь. Данное
существо последнее. Больше живых нет и, слава богу».
«Странное ощущение пустоты….»
«Привыкай. Ты уже покойник. Скоро ночь разорвет тебя. Жаль я не успела».
И исчезла. Навсегда. Что значат эти слова? Я так и не понял. Но после того дня я больше никогда
не выходил из тени своего дома….Дверь в Лето оказалась заперта замком ночной пустоты.

0

8

№27

Право переписки

Проклятье! Меня одарил им господь, и я счастлив.

Тёмные стены.
Где-то на неопределённом расстоянии стучат об пол капли. «Кап. Кап» - мирно, соблюдая определённую паузу, придерживаясь ритма, тоскливого и гипнотизирующего.
Лэйн старается войти в ритм. Настукивает длинными, изящными пальцами по камням. Вроде даже получается подобие некой мелодии… Он обожает звуки всем сердцем, ибо они наполняют душу чувствами и эмоциями. Всё происходит из звуков, жизнь – это звук.
Надо держаться. Если б они только знали, что жизнь в нём поддерживает капель!.. Только своими звуками не спастись, что-то должно исходить извне.
Кап. Кап.
В дальней стене – по отношению к кровати – обрисовались контуры дверного проёма. Значит, сейчас утро, тюремщик проснулся и зажёг свет в своей «комнате».
О, сколько раз в голове Лэйна возникали мысли о побеге! Иногда даже доходило до планов… Но что он мог? Еженедельно тюремщик, в сопровождении двух стражников, менял толстую бечевку, закреплённую одним концом к стене, и другим обвязывающую  талию Лэйна; проводили полную проверку камеры. Окон не было – вентиляция помещения происходила через некую встроенную систему труб. Что он мог? Стены давили, мешая дышать, потолок медленно опускался, ежедневно плюща своим существованием свободолюбивую душу музыканта.
Лэйн молился. Порой яростно, скребя ногтями по сырому каменному полу, оставляя кровавый след. А иногда просто возведя взгляд к небу, сокрытому ненавистным потолком, со слезами отчаянья на глазах…
Но то было давно. А теперь чувства будто закаменели, уподобляясь тюрьме, и только назойливое «Кап-кап» оставляло слабое чувство, что жив. И что, может, не всё ещё потеряно.

*                *              *

Тёплый камин.
Он нагревал плоть, помещение, стены. Всё вокруг было таким тёплым…
Именно поэтому Тайт чувствовал отчуждение. Это место его ненавидело так же, как он ненавидел его.
Метким броском, книжка угодила прям в центр огня. Не коллекционировать же эту дрянь? Кто только додумался предоставить ему такое низкосортное чтиво…
Хотя, кто бы мог подумать, что он успеет перечитать всё, что было приличного качества. Тюремщик выругался.
Сегодня был день проверки, значит, надо подготовиться. Вставать, идти за бумагами было лень, потому он вытянулся в кресле, как только мог, миновал рукой стул, и дотянулся-таки до письменного стола. Отлично, бумаги в руках! Маленькая победа…
«Проверка по счёту такая-то, день заключения такой-то…» здесь сегодня надо вписать, как самочувствие заключённого. «Пользуется помимо основных предметов, бумагой писчей» и далее подробности, чего доставляют заключённому. Они там, наверху, хотят, чтобы он побыстрее умер, а условия содержания весьма неплохи… Тайт непонимающе покачал головой.
Комната тюремщика представляла собой помещение семь на семь метров, в котором плотно расположился письменный столик со стулом, кресло, камин, кровать. Стены целиком в книгах. Достаточно уютно и мило, если бы не тот факт, что провёл он здесь уже несколько лет.
Чёрт возьми, если б Тайт только знал, на что подписался!.. Это не казалось таким сложным, просидеть здесь – как гласил договор – в роли тюремщика до того момента, пока не умрёт заключённый. И прилагался портрет заключённого: худощавый парень с огромными, неестественно светло-голубыми глазами. Хрупкие светлые волосы свисали клочьями ниже плеч. Тайт сразу тогда прикинул, года два-три продержится, не более.
Ныне прошло шесть с хвостиком.

Дверь, ведущая наружу, с громким скрипом отворилась, и в комнату вошли два стражника, явно подвыпивших. На спинах они несли два небольших мешка со снедью, один из которых, при еженедельных проверках, отдавался заключённому. Второй же самому тюремщику. Идентичные по содержанию мешки, их даже кормят одинаково…

Тайт не менее заключен тут, чем и охраняемый.

–Вы должны относиться к своим обязанностям серьёзней, – тихо сказал Тайт. – Заключённый опасней, чем кажется.
Да кто поверит словам человека, который не верит сам себе?..
–Мы бы давно уже незаметно придушили его подушкой, или ещё что сотворили, если бы не чёткий приказ короля, дать умереть ему естественной смертью, – хмуро сказал один из них. – Нам хорошо платят, иначе не сунулись б мы сюда.
Тайт пожал плечами, не зная, что сказать. Да он и сам бы уже давно придушил… Но не мог. Боялся смерти, пусть даже и чужой.
Отперев каменную дверь камеры, они вошли в полутёмное помещение.

Заключённый лежал на кровати, возведя глаза к потолку. Как ни странно, улыбнулся вошедшим, и Тайту даже показалось, отдельно ему. Жутковатая какая-то улыбка вышла, наверно из-за этих огромных глаз…
Проверка прошла без происшествий – перерыли шкафчик, заменили постель, бечёвку. Заключённый всё это время стоял, прижавшись спиной к стене, и пристальным взглядом рассматривал Тайта. Неприятный взгляд, как у хищника, что ли. Надо быть начеку.
В конце проверки тюремщик задал заключённому пару вопросов, как того требовали правила.
–Требуется ли дополнительное освещение в ваше помещение?
Отрицательное качание головы в ответ. Он всегда так делает, просто стоит у стены, и качает головой.
–Ничего более для комфортной жизни не требуется? – как же, не требуется, чёрт возьми, человеку в неволе всегда кое-что требуется…
Заключённый, под удивлённый взгляд тюремщика и стражи, резким жестом поднял руку с вытянутым верх пальцем, давая знак, что что-то хочет сказать.
–Говори, – позволил один из стражников.

Помявшись с минуту, тот в наступившей тишине хриплым, дрожащим голосом спросил, обращаясь единственно к Тайту:
–А не запрещено ли этими вашими правилами, заключённым переписываться между собой? – сделав над собой усилие, он добавил – Я слышал, тут есть соседняя камера с… Девушкой.
Тайт задумался. Перебрал в уме все пункты договора и правил, которые за эти долгие годы успел перечитать много-много раз. Нет, не запрещено.
Но тюремщика бросило в дрожь. Он почувствовал, что теряет контроль над эмоциями, и смог лишь кивнуть, слишком сильно кивнуть головой, стараясь стряхнуть боль.
–Тогда передай ей, пожалуйста, это письмо, – заключённый высунул из под рубахи свиток, и передал тюремщику.
Ещё раз кивнув, Тайт выскочил из камеры, сжимая в руке бумагу.

*                 *                 *

Решение не приходило.
Ничего не происходило, а настенные часы всё тикали, шли. Били.
Письмо лежало на столе уже два дня. И все эти сорок часов Тайт проклинал всё на свете. Это ошибка, просто глупая ошибка, да! И следовало просто отказать заключённому в его просьбе.
Хотелось выпить. Чего-нибудь крепкого.
Что делать?

Руки потянулись к письму. Медленно развернули его. Тайт читал, впитывая каждое слово, будто они были адресованы ему, а не Мариам.
Выдержанное строго в рамках приличия, письмо для знакомства. Из этого письма тюремщик наконец-то узнал имя заключённого.

«Привет.
Зовут меня Лэйн, я музыкант из соседней камеры. Сижу тут потому, что посчитали опасным для мира. Не знаю, как это объяснить, но я являюсь человеком-музыкой. Весь мир состоит из разных музыкальных нот, и я них играю. Но, к сожалению, родился в крестьянской семье…
Когда подрос, поехал в столицу, обучатся у знаменитого музыканта. Мы с ним сразу приступили к обучению, и пару месяцев я обучался музыкальной грамоте. Пропитал музыкой душу и мозг. И тогда, наконец-то, он доверил мне арфу. Большой, попросту огромный инструмент, даже выглядел прекрасно, а уж когда я за него сел…
Музыка пошла не с нот, которые  заучивал. Я играл душой. И поколебал некие глубокие волны мироздания.
Источник опасной музыки быстро нашли, - король выслал стражу с придворным магом. Меня схватили и увели. Так я без суда оказался здесь.
Почему меня не убили сразу, не знаю. Может, совестно было, а может, я интересен как оружие. Уже шесть лет я здесь, волочу существование без музыки и общения.
Как тебя звать?»

Лэйн. Звучит нелепо.
Решение так и не возникло чудом из воздуха. Тайт решил принять его сам. Тихо, будто боясь разбудить кого-то, он встал со стула, который предательски скрипнул. Подошёл к двери в камеру заключённой.
Вошёл, не постучавшись.

Только ради неё, Мариам, Тайт был здесь.

*               *               *

Кап. Кап.
«Ну… Привет.
Зовут меня Мариам. Попала я сюда почти по той же причине, что и ты – стала опасна для государства, рисуя картины, чем-то задевающие сердца людей. Мои картины призывали к действию, открывали таланты в людях... А обществом, которое движется вверх, управлять сложнее, чем послушным стадом баранов. Вот меня сюда и упекли.
Тоже шесть лет назад… Одиночество изъедает изнутри.
Ты бы хотел вылезти отсюда? Может, у тебя есть планы, как это сделать?».

Губы Лэйна непроизвольно растянулись в улыбке. Он так боялся, что не получит ответа! Жаль только, планов побега у него нет… Да и что бы он сделал, выбравшись отсюда? Играть он не сможет.
И не потому, что чувствует ответственность перед миром. Музыка для него всё, ради одной, полноценной, стоящей мелодии он готов пожертвовать миром. Тем более что чувствовал он себя преданным, отвергнутым…
Провёл рукой по голове. Шелест пальцев по жёстким волосинкам был необычен, очень сочетался с полутьмой, царившей в комнате, и с атмосферой темницы в целом.
Кап. Кап. Кап.
Кап. Кап-кап.
Капель усилилась. Значит, снаружи сезон дождей. Это хорошо, звуков больше, мелодия стала чище.
Подумав, он взял перо, и прибавил в конце письма для Мариам:
«А нарисуй мне что-нибудь, Мариам».
Письмо тюремщик передаст только через неделю, в день проверки. Время уже давно перестало тяготить Лэйна, он настолько привык к его бесконечности, что ожидание вряд ли как-то отразится на этом.
Затушил настольный светильник – единственный источник света в помещении, сел в самый угол комнаты. В тот угол, из которого доносилось спасение.
Кап. Кап.

*            *              *

Холодно.
Значит, планов побега у него не было. Тюремщик улыбнулся. Рано или поздно умрёт, и тогда…
Дверь напротив стола. Огромная, дубовая дверь, что открывается раз в неделю, впуская и выпуская стражников, наконец-то откроется и для него, и больше Тайт никогда не увидит этого места.
Но что-то внутри говорило, что будет бесконечно больно покидать это место, где он столько пережил.
Он знал, что так получится. И Мариам предупреждала не раз, пыталась даже остановить Тайта. Но мужчина был непреклонен, ибо любил девушку больше свободы.
Но будь же всё проклято, почему?! Нелепое недоразумение – и те крупицы счастья, что были доступны возлюбленным, превратились в бесконечное одиночество. Дни проползали за днями. Благо, он попросил в начале службы много книг, и коротал время за чтением, желая быстрой смерти заключённому.
До сегодняшнего дня он даже не знал, за что тот сидит. Лэйн был безлик, пока не обрёл имя, и не стал музыкантом. Такая же жертва обстоятельств, как Мариам. Как сам Тайт.
–Это ужасно, во мне, кажется, человечность появляется, – буркнул тюремщик.

*             *              *

Рисовать Мариам, конечно же, не могла.

Недели проходили за неделями. Каждый день растягивался для тюремщика в бесконечность, этот медленный темп переписки угнетал. Постепенно Лэйн узнал Мариам. Мариам, по идее, узнала Лэйна.
И Тайт узнал обоих.

Кап.
Капель всё продолжала усиленно капать, сезон дождей продолжался. Дышать как будто стало легче.
Лэйн расхаживал по комнате взад-вперёд, не в силах сдержаться. Энергия била ключом, и необходимо было её использовать, пока она не вылилась отчаяньем. Сегодня Мари описала ему себя, до мельчайших подробностей. И Лэйн понял, что дополняющая прекрасную душу внешность окончательно воссоздали образ невидимой заключённой в его голове, и он влюбился.
«Я напишу для неё музыку! – решил Лайн. – Расскажу о своей любви звуками».

В тот день заключённый написал ей о своих чувствах. А так же о том, что хочет обучить её музыкальной грамоте – а то как иначе она «прослушает» его музыку?

*                *                  *

Письмо, скомканное в маленький комочек, валялось у двери с камеру Мариам.
–Любовь! Да он её даже не видел, чёрт побери! – Злость переборола даже боль. – Он её… не знает!
Но подумав минуту, понял, что Лэйн знает о Мариам ровно столько же, сколько он, Тайт. И это было больнее всего.
«Чувствую себя преданным».
Встал, схватил со стола светильник и связку ключей.
Самый маленький, изящный ключик. Отперев дверь, у которой лежало письмо, скомканное в комочек – такое жалкое, чем-то напоминавшее Мариам – он вошёл в тёмное помещение, пропахшее гнилью, неволей и смертью.
Осторожно ступая по каменному полу, пробрался к столу у изголовья кровати, поставил светильник.
Здесь было подобие окна. Тайт не знал, как эта штука называется: на уровне плеч вверх, под углом в шестьдесят градусов, шёл тоннель, и в его конце – о да! – был свет. Солнце падало на Тайта, и пара лучей даже задели скелет Мариам, лежащий на кровати.
Предупреждала же, что долго не протянет. Предупреждала, что Тайт останется в одиночестве.
Тюремщик посмотрел в её пустые глазницы. Пять лет прошло, как она перестала дышать. Четыре, как глаза окончательно пали жертвой гниения и разложения. Но Тайт по-прежнему видел её такой же красивой, как при жизни.
–Похудела ты, Марь, исхудала прям…
Зависть захлёстывала его. Для Лэйна она всё ещё жива, а ему остался только этот скелет и…
Личность Мариам, которой он сейчас пользовался, переписываясь с заключённым. Признание в любви окончательно выбило его из колеи. Он любит живую Марь, которой не существует, или его, Тайта, в образе Марь? Зачем только надо было начинать переписку от её имени!
Жажда общения, одиночество, что сдавливало. Неволя.

Посидев некоторое время на коленях у изголовья кровати, Тайт решил положить конец переписке.
Сел за столик, за которым и писал письма Лэйну всегда.

«Лэйн.
Я являюсь не тем, кем ты меня считаешь. Пишу тебе я – Тайт, тюремщик.
Мариам умерла пять лет назад. Она не могла жить, не реализуя свой талант, а те, сверху, не дали ей приносить даже бумагу. Наверху ждали её смерти, как ждут и твоей.
Но я виновник тому, что она продержалась так мало. Тайком, не смотря на запрет, я носил ей бумагу и чернила, осторожно пронося в день проверки. Но однажды принёс, не посмотрев, высохшую, пустую чернильницу. Ненавижу себя.
И ещё я ненавижу тебя. Для тебя она всё ещё жива, а у меня её нет.
Желаю тебе скорейшей смерти. Как только в один из дней проверки твоё тело найдут холодным, я выберусь отсюда наверх, к людям».

Не выдержал всё-таки, разрыдался.

*               *                   *

Нетерпение и волнение владели разумом.
Сегодня был день проверки. Значит, сейчас он получит ответ на своё признание. Лэйн чувствовал, что она тоже его любит. Сердце бешено колотилось.
Кап. Кап.
В полутьме, на противоположенной стене камеры, на него жёлтыми очертаниями смотрела дверь. Он никогда за неё не выйдет, но там, за ней, Мариам. Где-то там ещё дальше есть ещё одна дверь, которая ведёт наружу. И не раз в мечтах он, за руку с девушкой, проходил и ещё пройдёт вверх по лестнице куда-то наверх, где, может быть, остался тот мир, в котором он жил когда-то. В мир, наполненный звуками.
Потому она будто лучилась надеждой. Если бы от природы хриплый и тихий голос Лэйна позволял, сейчас бы он смеялся. Пожалуй, даже настоящим смехом.
Дверь скрипнула и отворилась. Как всегда вошли стражники, в сопровождении тюремщика.
Кап. Кап.
И тюремщик был сегодня бледный. Руки тряслись, он стоял, опираясь на дверь. Письмо дрогнувшей рукой кинул Лэйну, целясь в лицо. Заключённый вздрогнул.
–Тюремщик… – собственный голос неприятно разрезал воздух, создавая крайне неприятный звук. – А как твоё имя? В голове я всегда именовал тебя просто… Тюремщик.
Кап.
–Тайт – Кинул слово, как письмо, в лицо.
–Я Лэйн – Улыбнулся.
Тайт внимательно, чересчур даже внимательно, разглядывал его. Прищуренный взгляд, голова, наклонённая вправо, растрёпанные тёмные волосы – он был красив.
–Знаешь, Лэйн – Откашлялся, перестал опираться на стенку. – Я все эти года считал тебя своим врагом. Ведь как только ты умрёшь, для меня откроется путь наверх. Но… Ты замечательный.
С этими слова Тайт, не дождавшись конца проверки, вылетел из помещения за дверь, ограничивающую мир Лэйна.

Письмо, так долго ожидаемое Лэйном, было совсем коротенькое:

«Я готова обучаться музыкальной грамоте, это интересно!

И я тоже тебя люблю.
Целую, Марь»

Кап.

*               *                 *

Никакой правды!
В камин полетело очередное письмо, в котором порыв чувств заставил Тайта написать жёсткую правду. Нет, этого не случится!
«Лэйн не заслужил такого. Его судьба такая же печальная, как у Мариам. Заключённый расцвёл, когда началась эта переписка. Это был как кусочек свободы. Как напоминание о том, что он живёт». Тайт выйдет отсюда, рано или поздно, но выйдет, а Лэйн…
Нельзя лишать его последней надежды, последнего счастья.
–Интересно, а его скелет тоже останется лежать на кровати?.. А может, и мой ляжет так же?
Сколько же времени в этом бесконечном потоке минут мысли занимает Лэйн?
Тайт сжал кулаки. Чувства тугим комком пульсировали у  него в голове, стуча по стенкам.
А музыкальная грамота это было действительно интересно. Да, без инструмента выучить достаточно сложно, но это единственное занятие, которое ускоряло время до…
Получения следующего письма.

*             *            *

С небывалым энтузиазмом заключённый писал. Длинное, попросту огромное, так как за те две недели, что Мариам будет сидеть, ожидая следующего, она успеет впитать в себя много знаний, и далеко продвинуться в изучении его стихии – музыки. Пока вроде она всё понимает.
А сам он всё время сочинял музыку. В мельчайших звуках:  капах, шорохе бумаги, скрипе двери, он находил кусочки, собирал из них мелодию. Настукивал её пальцами, и чем дальше, тем вдохновённей он работал.
Она должна понять музыку. Понять, что он хотел передать ею.
Кап.
Дожди прошли, капель пришла в своё обычное состояние. И иногда приходится подолгу ждать, пока капелька таки соизволит упасть.
Мариам должна не только понять и проникнутся, а захотеть сказать то же самое Лэйну.
Ка-кап.

*               *           *

Нетерпение в глазах Тайта, когда он забирал письмо, похоже, заметил даже Лэйн.
Сегодня наконец-то музыкальная грамота была освоена. Так же был освоен инструмент. Лэйн любил арфу, потому и учил играть на ней.

И письмо, которое Тайт раскрыл сразу же, как только стражники свалили в мир под солнцем, содержало только мелодию. Которую тюремщик смог воспроизводить в голове.
Лэйн рассказал о любви.

Эмоции переполняли Тайта, внутри закипали противоречивые чувства. Не в силах разобраться, попытаться принять, он выскочил в комнату Мариам.
–Марь! Ты его любишь?! Скажи ему, что ты его любишь, скажи! Он… Чёрт побери, я стою между вами… –  схватил костлявую руку Мариам, сжал до хруста, до перелома хилых косточек, и тряс. – Ответь ему…
В далёком окне, за решёткой, взошла луна. Или солнце.

В эту неделю он не напишет. Надо кончать с этой перепиской.
Тайт, немного успокоившись, вернулся в свою комнату. Сел, опершись к двери, ведущей
В камеру Лэйна.
–Пора уже выбрать одну из этих дверей, а то я мотаюсь меж ними, как ненормальный – буркнул он озлобленно.

*                 *             *

–Тайт… Неужели, письма не было? – Спросил Лэйн, когда понял, что проверка окончена, а письмо – такое важное письмо, ответ на признание! – не получено.
Тайт покачал головой. Угрюмый взгляд из под густых бровей был ещё пристальней, чем прежде.
Но Лэйна сейчас волновало только письмо.
Постой, Тайт… Подожди минутку, я тогда быстренько напишу ей… Это очень важно.
Но Тайт не смог подождать. Выскользнул из камеры, показывая знаком выйти стражникам.
Дверь с грохотом закрылась. Неожиданно и непоправимо.
Лэйн подошёл к ней, опёрся руками, заскрежетал ногтями по холодному камню, оставляя кровавые следы. Слёзы непроизвольно покатились по щекам.
На столе недописанным лежало письмо. Первые же строки гласили:
«Марь, прости. Я, похоже, скоро умру. Капель, что поддерживала во мне жизнь столько лет, прошла полностью…

*            *               *

Неспокойно было в эти дни. Дверь наружу будто бы стала ближе, роднее. Скелет Марь стал как не родной. Долго и тщательно он склеивал ей кости руки после той тряски. Извинялся перед её духом, что, конечно же, витал рядом.
А на дверь Лэйна он старался не смотреть. Чувствовал себя предателем.

И вот он, день проверки. Пьяноватые стражники, пропахшие свободой и пивом, вошли в камеру первые.
–Ты что, вообще идиот? – Закричал первый стражник. – Хотел убиться?!
Тайт проскользнул внутрь.
Лэйн, в полубессознательном состоянии, лежал, явно отпихнутый дверью. Опирался наверно спиной, бедняга…
–Лэйн! Что с тобой, чёрт тебя побери?! – Тайт сел рядом с заключённым, схватил за плечи, встряхнул.
Какое у него лёгкое тело… Тонкие костлявые плечи выглядят так жалко, болезненно. Эти огромные прекрасные глаза, которые сейчас никак не могли сосредоточенно взглянуть в лицо Тайта…
–Всё в порядке, Тайт. – Сказал один из стражников – он просто наконец-то подыхает. Не этого ли мы все хотели?
Тайт не слушал. Всё пытался привести в чувство заключённого. Такого молодого, талантливого, застрявшего здесь навсегда.

–О, Тайт. – Лэйн пришёл в себя, почти полностью. – Я умру. Передай пожалуйста Мариам... Да ничего не передавай, не могу об этом ей рассказать! Тайт, может, для поддержки её жизни, надежды, будешь писать ей письма от моего имени? Она же останется тут совсем одна…
Тюремщик в сердцах ругнулся.
Стражники схватили Тайта под мышки, не давая помочь Лэйну встать.
-Тайт, ты же понимаешь, он должен умереть, мы ждали этого столько лет! Наверху уже все заждались этого события, хватит тянуть!
Что один хилый, психологический больной человек, может сделать с двумя сильными, здоровенными мужиками?
Ничего.
–Что произошло-то с тобой? – хрипло, под тон Лэйну, спросил он.
–Звуки кончились.

*               *             *

–Тайт, поздравляю! – сам король, собственной персоной, спустился в подземелье, дабы поздравить Тайта с окончанием его службы. – Ты свободен, ура! Беру тебя в королевскую личную стражу, не сопротивляйся.
Король важно прошёлся по комнатушке.
–А неплохо у тебя тут. Я бы и десять лет просидел, хорошо тут, спокойно, и придворные бы не доставали, – старикан улыбнулся. Тайт выдавил из себя улыбку, в душе желая мучительной смерти этой мрази.
–Так. Значит, сегодня ты собираешь вещи, и завтра переезжаешь наверх. Год выдался в этом году жарким, у нас, представляешь, река высохла, что над нами щас протекает, – королёк показал для убедительности пальцем вверх.
-Спасибо, ваше величество, – поклониться он забыл. – Можно послать кого-нибудь, чтоб он принёс мне арфу?
–Зачем? – удивился король.
«Это тебя не касается»..
–Хочу сыграть здесь разок. Всё-таки, семь лет почти прожил, надо же как-то отметить хм… Конец заключения.
–А, хорошо-хорошо… Эй, ты, принеси сюда арфу моей дочери!
Паж побежал наверх. Король и Тайт остались наедине.
–Ваше величество, а не могли бы вы рассказать… Почему Лэйна не убили сразу, как только узнали о его «даре»?
–Зови это лучше проклятьем, – вздохнул король. – Да просто брать на свои руки грех убийства такого юного, красивого мальчика – не по-королевски.
После этих слов у Тайта к неприязни прицепилось отвращение.

К счастью, старикан будто почувствовал, и вскоре убрался восвояси.
В проклятый мир под солнцем.

*           *            *

Арфа были чудом. Конечно, из королевской семьи, как чудом-то не быть…
–Лэйн! – Заорал он, забив кулаками по каменной двери. Дверь толстая, но должны же туда пробиться хоть какие-то звуки. Должны.
Он знал, что Лайн ещё жив. Он будет жив ещё пару дней, Марь долго держалась после такого состояния, в каком Лэйн был сегодня утром.
Ключей от этой двери у него никогда не было. Схватил связку, начал перебирать все, а вдруг… вдруг какой-нибудь, по счастливой случайности, окажется подходящим?
–Понимаешь, Лэйн.. Это был я, я писал тебе, что люблю тебя, не Марь… Ты мне признался в любви, мне!
Напряжённый разум прыгал в сердце.
–Я присвоил себе её… почему всё вот так? – Кулак со всей силы ударил по двери. Боли не чувствовалась. – Я бы хотел, чтобы её никогда не было. Чтобы у меня хватило смелости самому написать, не прикрываясь.
Тайт подвинул к двери арфу.
Из кармана брюк вынул листок, аккуратно сложенный вчетверо. Очень важный листок…
Настроил инструмент, сел у двери поудобней.
–Ты услышишь! – приказал, или взмолился он.

Весь мир состоит из звуков. Звуковые волны пронизывают всё живое и мёртвое. Мирозданье из волокна звуков!
Первая нота слетела с инструмента, вылетела в мир.

А за ней в мир полетели её собратья. Множество чистейших, сильнейших звуков. Воздух завибрировал, волны мира поколебались.
Музыка была прекрасна, Тайт наслаждался ею, погружённый в неё, не обращая внимания на вдруг изменившийся до неузнаваемости мир, где воздух стал твёрдым, а камень под ногами терял плотность, всасывая в себя стены.
Стены до бесконечности падали вниз, в бездну пола, но потолок не опускался, и небо всё никак не появлялось. Это даже хорошо.
Пространство стало всех цветов радуги, окрашивая своими цветами предметы. Воспоминания ворвались в реальность, и Марь лёгким шагом, как лань, побежала куда-то вниз, вслед за стенами подземелья. За камином, где горели письма. И вслед двери вверх, в мир солнца.

Бесконечные минуты наконец-то стали конечными. Тогда-то последняя нота и слетела с инструмента, завершая преображения.
Вероятно, мира больше нет. Только вот эти цветные пятна, разбросанные в пространстве-пустоте. Обрывки реальности и ещё какой-то странной субстанции. Но имеет ли это значение?
–Лэйн, ты слышал?!

№28

Наступала зима, и домик семьи Ивовых, стоящий на окраине сельца Недоступовка, приходил в оцепенение. В других домах к четырём часам зажигался свет, по улицам бродили по делам сельчане, и только этот домик все словно обходили стороной.

На самом деле, жизнь в нём начиналась поздним утром. Огненное похмелье поднимало со скрипящей кровати отца, который, накинув на себя что-нибудь, медвежьей походкой, так не идущей к тощему телу, уходил в поисках «пищи». За ним, боясь пикнуть, наблюдал маленький Васька. Он ждал, когда скрипнет и захлопнется дверь, выходил в сени и садился прямо напротив неё. 

Так он сидел очень долго – в остальном доме обитал живой труп матери. Она вставала намного позже, с нечеловеческими вздохами, и шла топить. В доме было темно, но свет экономили, и поэтому её чёрная фигура выглядела ещё более зловещей. Она садилась на корточках, бросала угли в едва тлевшее жерло печи и подолгу смотрела в него. 

Васька даже думать не мог подойти к ней. Скоро она вставала, вскидывала жидкие, слипшиеся волосы и начинала бессмысленные поиски выпивки. Она опрокидывала пустые стаканы, ковырялась в них пальцами и облизывала, металась по углам, перебирала старый диван – ещё ни разу её поиски не были успешными, но так она коротала время. По крайней мере, тогда она не обращала на Ваську внимания, и мальчик мог сидеть на холодном полу и смотреть в дверь сколько угодно. 

Вечер здесь наступал с приходом отца. Сперва на улицы слышался стук банок, открывалась дверь, в дом врывался мороз, совершенно побеждая едва согревшийся затхлый воздух. Васька забивался в угол, пропуская отца, который недовольно говорил: 

- Давай-ка, пошёл спать.   

С этим он пихал Ваську, как собачонку, и мальчик испуганно бежал в спальню, часто получая оплеуху от очнувшейся вдруг матери. 

В гостиной зажигался свет, и он слушал, как гремят банки и бранятся родители. Через какое-то время его одолевал сон…

* * *

К весне дом начинал оживляться. После короткого грязного марта приходило тепло и солнце. В доме становилось светлей. Солнце смягчало даже характер матери, и она была уже не грозным чёрным существом, а просто измученной и больной женщиной, не знающей, куда себя деть. Она теперь не топила печь и не искала по закоулкам спирт, но стала готовить и прибираться – то ли от скуки, то ли от того, что на солнце являлось отталкивающее чрево прозябавшего почти полгода дома. 

Ваське было теплее сидеть против двери, а отец, возвращаясь, реже толкал его и приказывал спать. 

Однажды наступила жара. Это был особенный день. Отец ушёл утром, как всегда, но оставил дверь открытой. Она теперь беспомощно висела на петлях, не в силах преградить путь к миру, заливавшему светом тесный коридорчик. 

Очарованный, Васька подался этому свету, ощутил его тепло и беззубо улыбнулся. Всё его тельце ощущало свободу. На дрожащих ногах он вышел из дома, вдохнул полной грудью и едва не упал от ощущений, напирающих отовсюду. 

Перед ним была целая планета, ограждённая кривым забором из старого шифера. Маленький, заросший бурьяном и кустами участок был полон жизнью и движением. Васька спустился по кривым ступенькам, нырнул в траву и пропал из виду. До самого захода солнце он был хозяин самому себе.

№29

Зимний вечер

Зимний вечер. За окном гудит февраль: то стукнет в замершее стекло своей когтистой лапой, то взвоет раненым волком, срывая криком въевшуюся наледь. Деревянные рамы скрипят, кряхтят, но каждый раз выдерживают натиск лютого зверя. В комнате прохладно. Свет в помещении застыл в напряженном спокойствии, пульсируя на стенах белой рябью. 

По венам все ещё циркулирует отравленная кровь, с каждым моим новым  вдохом все больше выжигая  и без того слабое тело.  Теперь для меня секунды - года, минуты - вечность. С первого дня моего появления здесь я понял, насколько жив человек. Ведь каждая твоя клеточка просит помощи, растекаясь по телу нестерпимой болью. Боль в каждом слове, в каждой мысли. Она стала воплощением моего существа, но она ничто по сравнению с материнской любовью…

- Здравствуй милый, как ты?- шепотом подкрался ласковый женский голос. - Доктор сказал, что шанс у нас есть, ты только постарайся. Он говорит, что после операции…Он…

Слова, они словно камни, падают в озеро моего я. Но  оно давно пересохло, и вместо того, чтобы очистить в своих водах серую твердь, они – камни - падают на дно, разлетаясь свежей грязью по стенам  моего сознания.

Светловолосая худощавая женщина сидела на кровати, скрывая свою беспомощность за горькой улыбкой. В ее заплаканных глазах отпечатался небесно-алый, любовь и надежда.

Надежда - эксцентричная  особа, закидывает разум сладкими обещаниями. Селится на твоем пороге, оседая липко-конфетной массой. Когда химера входит в дом, надежда входит за ней в своем белоснежно-розовом. Нежный воин, закрывающий собой чувствительную человеческую душу.  Но для меня она враг, бесстыжая, беспардонная сука, которая влезла без спроса в голову моей матери!

- Скушай что-нибудь, сыночек. Вот твои любимые апельсины! – мягко произнесла женщина и, опустив голову,тихо выдохнула. - Ты же у меня сильный!   

Всюду бесконечная паутина переплетений трубок, систем, проводов. А я простая ссохшаяся муха, тихо полеживаю на больничной койке. Приборы работают, мерцая на мониторе сложными линиями моего сердца. 

А мама все сидит и смотрит на меня. На свою кровинушку, свое солнышко.

Она нагнулась, чтобы поцеловать, а из глаз потекли слезы. Такие горячие. Они, словно раскаленная лава, затвердевали  на моем сердце. За шестьсот восемьдесят три дня моей бесконечности я понял, что любовь может сжигать. Что моя многоочаговая саркома - будь она не ладна - это лишь приятное поглаживание по сравнению с внутренним криком моей матери. Когда видишь ее, родную и любимую, понимаешь, что не можешь справиться, все внутри сжимается, болит так, будто кинули в костер. В костер ее любви. Я все понимаю и уже смирился, что исход не за горами. Но как же она, моя мама? Как хочется с ней поговорить. Но что я могу? Одни лишь глаза подчиняются моей воле, все остальное приросло к паутине.

Молю, родная моя, отпусти…отпусти меня в мое лето.

№30

Сказки народов севера

1. Сказка о трех царях

Летел раз ворон Кутх над землей. Пустая была земля, скучно стало Кутху. Создал он оленей и велел им пастись. Но олени были глупые и не могли пастись сами.

Тогда Кутх создал собак и велел им пасти оленей. Но собаки не слушались и только хватали оленей за ноги.

Создал ворон настоящих людей, а собакам  в наказание велел служить людям. Хорошо стали люди пасти оленей, обрадовался Кутх. Подумал еще и создал русских. Сказал им: делайте для людей железные вещи, оружие, порох, табак, чай делайте. И так стало.

Много лет прошло. Стали русские, забывать, зачем создал их Кутх. Войной пошли на настоящих людей.

Первым белый царь пришел, много воинов-казаков привел, да все они убиты были.

Увидел белый царь это и отправил своих послов с богатыми дарами к настоящим людям. И просил позволения идолов своих вдоль моря поставить, а идолы те – двухголовые птицы. На том и сговорились.

Умер белый царь.

После него пришел красный царь, жестокий царь. Яранги снес, в холодных домах людей жить заставил, запретил нерпу бить, кита бить. Как запрягать оленей забыли люди, все забыли. Злую воду пить стали.

Много лет прошло, умер красный царь. Настоящим людям плохо жить стало. Уголь им не везут, топливо не везут.

Пошли тогда молодые к старикам и стали спрашивать, как нерпу бить, как кита бить, как оленей запрягать.

Взрослые мужчины как дети были. Но все вспомнили люди, всему научились.

Кожаные байдары чинили, в море выходили, гарпуны мастерили,  оленей пасли, хорошо жить стали.

Тогда пришел последний царь.

Увидел он, что настоящие люди хорошо живут и лютая злоба его охватила. Был он великий шаман, двадцать семь лет камлал он без отдыха и сошел на землю большой огонь.

Все сгорело. А те земли, что не сгорели проклятыми стали. И если олени паслись там, дурные телята от них рождались, тех телят убивали, а мясо их не ели.

Только земли настоящих людей уцелели. Это ворон Кутх укрыл их своими крыльями, и спасались люди.

2. Сказка о подземном старике

Давно это было. Жил в стойбище юноша по имени Рытгэв.

Пошел он раз за оленями смотреть. До пастбища далеко идти. Не успел до места добраться, как поднялась с моря белая мгла.

Яранг не видно, солнца не видно, земли под ногами и той почти не видать.

Понял тогда Рытгэв, что погиб. В какую сторону идти, куда пробираться? На месте стоять – замерзнешь, в снегу не укроешься, мало снега.

Идет Рытгэв, долго идет, ни берега, ни оленей, ни яранг не видит. Тихо кругом, только воздух от белой мглы трещит. Мерзнет кухлянка на нем, тяжелеет, горло стискивает. Из сил выбиваться начал.

Вдруг - что-то по ноге его задело. Вздрогнул Рытгэв, отскочил, а оно снова - по самым сапогам пробежало, будто зверек какой крутится, так под ноги и лезет.

Наклонился Рытгэв, смотрит: горностай перед ним стоит, вытянулся столбиком и смотрит.

Поднял тогда юноша с земли камень, прицелился и бросил, а горностая как не было. Только слышно, камень о землю щелкнул.  Смотрит, а горностай вот он, еще ближе стоит. Метнул Рытгэв нож, и снова мимо, насилу нож потом  отыскал.

Разозлился юноша Кинулся за горностаем бежать, и про усталость забыл и про страх. А зверь как нарочно дразнит: то из виду скроется, то у самых ног выскочит.

Так разгорячился, что не заметил как к яранге выбежал.  Смотрит Рытгэв – у самого входа  старик Лылекэй сидит.

Понял тогда юноша, что за горностай это был, низко поклонился шаману.

- Давно тебя жду, - говорит Лылекэй, - чего не торопишься? Пастбища оленьи все померзли, наши все в тайгу откочевали. Весь день тебя искали, думали, пропал совсем. Чего стоишь, внутрь заходи.

Дал старик Рытгэву мяса, на жирнике воды вскипятил. Сам кусочек мяса в очаг бросил: огонь тоже кормить надо.

Согрелся юноша, тепло по жилам потекло, в сон клонить стало, а старик все рядом сидит, трубочку курит:

- Да, злые времена приходят, - говорит, - сколько лет живу, не было такого, чтоб ледяной туман так рано приходил. Не сказали мне об этом духи, не прокричал ворон, не смог я людей предупредить, олени чуть не погибли... Да и промысел худой стал, мало нерпы, мало рыбы, киты не подходят берегам нашим, того и гляди, олени болеть начнут.

Видно гневаются на нас духи. Если не умилостивить их, падет с нас покров великого Кутха, погибнут тогда все настоящие люди.

Замер юноша, весь сон с него как рукой сняло, часто-часто сердце в груди забилось.

- Слушай меня, Рытгэв. Много видел я, в глубокие норы пролезал, в нижнем мире был. Предки там живут, на охоту ходят, оленей пасут, костры жгут. Правит ими старый Нга, Великий Нга.

Близко-близко я к их кострам подходил, холодом веет от тех костров. Слушал, о чем предки говорят. Скажу я тебе.

Прокляты наши места. Злые келе у нас поселились, из земли выходят, хватают людей, тащат в свое логово.  В логове том сидит их хозяин. Он древний старик. Мертвые глаза у него, мертвое сердце у него.

Там, где раньше большие дома стояли, теперь камни лежат, где большие реки текли теперь сухие русла. Это все его рук дело.

Много-много людей теперь в нижнем мире живет, мало их осталось в мире среднем.

Просят мертвые люди об отмщении, и гневается Великий Нга. Ищет он старика и днем и ночью. Но нет старика в среднем мире, нет и в нижнем, а в верхний мир ему путь закрыт.

Знает Нга, где-то рядом старик, а найти не может, Думает, будто мы его прячем, и еще больше гневается… От того все беды наши.

Ты молод, Рытгэв, я стар. Есть у тебя смелость и сила, сделай то, что я скажу, и спасешь всех людей.

Взял шаман бубен и запел песню. А когда закончил петь отдал юноше бубен и сказал:

- Сейчас иди. Пурга ночью будет, до ночи доберешься.

Говорит тогда Рытгэв:

- Пропаду я.

- Не пропадешь. Ты не найдешь – тебя найдут. Как сделаешь дело, возвращайся назад.

Долго-долго шел Рытгэв. К вечеру холодом с моря повеяло, и правда пурга подниматься стала. Ветер с ног сбивает, вытянешь руку – не видно руки. Стемнело, юноша из сил выбиваться стал, наконец, заплелись у него ноги, споткнулся он, упал. Только чувствует -  рука не в землю уперлась, и не в камень. Гладкое, теплое под рукой. Раскидал он снег и видит, прямо в холме дверь, круглая, темная.

Надавил он на дверь плечом, та вся трещинами пошла, надавил еще – дверь рассыпалась. Видно старая была, мороза не выдержала.

Смотрит Рытгэв: рукав длинный каменный вниз уходит, да будто что в глубине светится. Узкий тот рукав, большому человеку не пролезть.

Уперся Рытгэв спиной и ногами в стены, стал спускаться. Чувствует, теплом снизу повеяло. Запах идет странный, будто землей летней, под солнцем оттаявшей пахнет да еще чем-то чудным, незнакомым.

Вылез Рытгэв из каменного рукава и крепко зажмурился. Сверху ночь, внизу – день светлый. Глаза открыл – глазам не верит: наверху осень, а здесь лето, да мало того, лес вокруг стоит, деревья высокие, такие, каких Рытгэв никогда не видел: у одних листья шире ладони, все будто ножом изрезаны, у других ствол весь рыбьей чешуей зарос, третьи и вовсе на деревья не похожи: торчат из земли мухоморы без шляпки, все колючками покрыты.

Жутко стало юноше: видно в нижнем мире я,-  думает, - нет мне живому обратной дороги.

Дальше пошел, да скоро понял: не в лес он попал, стены кругом, только на стенах все те же деревья нарисованы, да так, что издали и не отличишь.

Пошел дальше, дверь увидел. Искусно сделана, не сразу и заметишь.

Вышел, смотрит кругом. Стены с двух сторон, ровные, каменные, вперед уходят. Сверху светильники тускло, серо горят, как солнце сквозь тучи. Нет от них ни жара, ни копоти, только гудят они низко, протяжно.

Нет, думает Рытгэв, не в нижний мир я попал. Это кто-то подземный дом себе в мерзлоте вырыл, много сил потратил.

Большой был тот подземный дом, были в нем и пещеры с блестящими стенами, были узкие проходы, были закрытые комнаты,  что-то ворчало в них, что-то шумело.

Вышел Рытгэв к большой железной двери. Створки гладкие, взяться не за что. Только нож меж створок просунул, только поддались они  – как завыли, закричали невидимые звери.

Смотрит Рытгэв - келе к нему бегут. Видом почти как люди: только ростом повыше, кожа бледная, от того, что солнца не знают, да глаза широкие, как у совы, верно, чтобы лучше в темноте видеть.

Схватили его, навалились все разом, на землю повалили, руки вязать стали.

В большую комнату привели. Стены белые, как из снега сделаны, вокруг вещи разные, чудные, что из железа, что прозрачное, двигаются вещи сами собой, гудят, от них тонкие жилки тянуться и все к человеку, что на большом кресле сидит. Лицо у человека  гладкое, да только не живое оно, серое.

Стали келе что-то говорить по-своему, все разом, так что и слов не разобрать.

Медленно поднял веки человек, поглядел на юношу. Глаза мутные, пустые. Такие глаза у рыбы бывают, если долго на морозе пролежит.

Тяжело руку одну поднял, да тут же уронил, махнуть видно сил не хватило.

Тут же увели Рытгэва, в другую комнату, такую же белую.

Обыскали его, догола раздели: нож отобрали, гарпун отобрали, даже медвежий зуб, что на поясе носил – и тот забрали у него. Кололи в руку длинной блестящей иглой, прикладывали круглые костяшки к груди. Ощупывали, оглядывали, словно оленя на убой выбирали.

Пытался отбиваться Рытгэв, да силы в руках не стало, земля из-под ног поплыла. Видно заколдована была та иголка.

Отвели его потом в маленькую холодную комнату, бросили его одежду. А один келе засмеялся и бубен следом кинул.

Плохо понимал Рытгэв чужие слова, но один в пустой комнате думать стал, вспоминать стал.

И понял тогда Рытгэв, что не келе это  были, а люди, а тот человек в кресле и есть последний царь. Тот самый, что всю землю сжег.

Старый стал царь, мало жизни в нем. Старая кровь течет у него в жилах, старое сердце в груди бьется.

Возьмем твое сердце и вложим ему в грудь, возьмем твою кровь и вольем в его жилы – вот что говорили подземные люди.

Заберут у Рыгэва кровь, заберут сердце, последнему царю отдадут.

Болели избитые бока, ноги ослабли, но поднялся Рытгэв, поднял с земли бубен.

И запел он песню, какой научил его старый Лылекэй. Бывало в шаманском своем костюме по ногам пробегал Лылекэй, но не чувствовали ноги веса.

Не чувствовал легкости юноша, не летела душа его, не слышал он голоса духов, но боль отступила пока он пел, голос вернулся к нему. Бил он в бубен и слова сплетались узором, уходили сквозь твердь.

Вороном летели слова к яранге Великого Нга.

Долго-долго пел Рытгэв, долго-долго плутал ворон, сквозь пургу пробирался, сквозь бури. Но вот добрался ворон и громко закричал.

Увидел тогда Великий Нга подземное убежище последнего царя. Увидели его все живущие шаманы.

Понял это Рытгэв и упал без сил, глубоким сном забылся, а когда проснулся темно было вокруг.

Долго ходил Рытгэв по пустым комнатам, холодно стало в подземном доме, мало-мало где горели тусклые лампы.

В одном только закутке нашел он живого человека. Едва только приблизился закричал человек, биться стал. Выкрикивал непонятные слова:

- Генераторы, генераторы… Все в куски! Вороны! Это вороны их склевали…

Понял тогда Рытгэв, что человек  ума лишился, и оставил его.

Много комнат прошел еще Рытгэв, много видел красивых и чудных вещей, да что от них проку в тайге? Добрался, наконец, и до места, где жил старый царь. Сидел царь все также, в своем большом кресле, только вещи вокруг него уже не двигались, не дышали. Сидел царь бледный, совсем мертвый.

Холодно стало в чудесном лесу. Взялся Рытгэв за ветку – сломалась ветка, лист с дерева сорвал – лист в руках рассыпался.

Понял он тогда: мертвые деревья вокруг, только с виду живыми кажутся.

Отломил Рытгэв кусочек большого листа, пожевал, и сплюнул горькую слюну. В корм оленям не годится.

И только снаружи разглядел Рытгэв то, чего не заметил раньше. Надпись была на осколке двери. Стал он знаки вспоминать, получились слова:

«Модель автономной планетарной станции «Прогресс – 2».

Запомнил Рытгэв эти слова, чтобы передать потом шаману, и пошел в сторону гор.

Так и вышел к стойбищу.

№31

"ДВЕРЬ В ЛЕТО"

Тучи, нависшие над горной вершиной, приобрели зловещий фиолетово-чёрный оттенок. “К грозе”- подумал фермер, живший чуть ниже. Северный ветер, который часто шалил на скандинавских холмах, никак не мог сдвинуть с места эти тучи. Люди старались добраться до вершины тех “заколдованных” вершин, но никто не мог совершить такой подвиг. Ходили слухи, что, как по волшебству, то верёвка обрывалась, то вихрь, неизвестно откуда появившийся, не подпускал  ближе.
Никто из смертных не мог ступить ногой на проклятую землю, где был скован цепями Ужас. Древнее существо покинули силы ещё давно, но жажда мести не покидала ни на секунду. И вот послышался гром. Его раскаты приглушали рев зверя. Молнии бились о шкуру Ужаса, но он не чувствовал их ожоги. Внезапно тонкая ниточка заряда попала в одно из колец в цепи. Появилась трещинка, за ней другая…. кольцо со звоном упало на жесткие камни у лап пленника. Огромный волчий нос наклонился и обнюхал железо. Его бока вздулись, он вытянул онемевшие лапы, выпустил когти. Цепь не выдержала и лопнула. Зверь задрал голову к чёрным тучам и протяжно завыл. Свобода! После сотни тысяч лет она наконец пришла! Сын Локи свободен! Огромный зверь вновь взвыл, так, чтобы каждый мог услышать его победный клич. Чтобы все поняли, что пришёл тот час расплаты за обман! Пусть мир изменился, пусть нет уже тех богов, которые когда-то сковали его цепями, обманом! Лжецы! Настал конец! Всему конец!
Те, кто стояли внизу, заметили ураган, упирающийся в вершину самой высокой горы. Вскоре его труба приобрела белый цвет, от него исходил жуткий холод. Люди прыгали в машины, уезжая подальше, в воздухе слышался чей-то страшный вой. Скалы стали леденеть, покрываясь толстым слоем вечного льда. Море и океаны застыли, солнце исчезло за тучами. Некоторые зеваки утверждали, что видели некую тень, которая, казалось, поглотила свет. ''Внезапный снегопад обрушился в середине июля на Скандинавию. Конечно, резкое похолодание здесь не новость, но взгляните на это! – верещала дикторша. – Дома теперь находятся под толстым слоем льда, машины теперь не транспорт, а ледяные скульптуры. Не помогают ни современные технологии, не горячая вода. Заледенение движется с невероятной скоростью, скоро все материки будут одним сплошным катком! С вами была…'' Внезапно по экрану прошлась «волна», дикторша скорчилась, закрыв лицо руками. ''Закройте окно! Дует! Как холодно! Прошу, закройте…'' послышались крики. Камера упала, в ней мелькали чьи-то ноги, бумаги, кусочки стекла. Внезапно там появились лапы зверя, полупрозрачные лапы. Морда волка заглянула в объектив, от взгляда которого камера на глазах покрылась льдом.
Прошло несколько лет. Теперь вся Земля напоминала белый шарик, где рыскали в поисках человеческой плоти снежные чудища. Они были похожи на голые скелеты из льда, их взгляд замораживал все на своём пути. Обогреватели не помогали, самолёты, вертолёты, ракеты боялись подняться в воздух – ветер был настолько силен, что многоэтажные дома накренились, а некоторые и вовсе падали. Люди жили кучками, защищаясь чем попало. Когда еда подходила к концу, они посылали в специальные пункты «шервудских разбойников», так назывались особо быстрые, ловкий и смелые мальчишки от 14 до 20 лет. Те, кто ещё не воспринимает жизнь, как короткий путь, радуется возможности похвастаться перед друзьями. Легкомысленные парни. Некоторые в этой опасной «пробежке» погибали, но их не хоронили. Во-первых, никто не мог докопаться до почвы, во-вторых, тела быстро заносило снегом, так что отыскать в вечную метель их было невозможно. Каждая семья с нетерпением и с молитвой ждала сыновей, братьев, радовалась их приходу, но не обращала внимание на жертвы. Если у одной семьи кто-то умирал, то остальные не оплакивали усопшего. Слишком много слез было бы и все не снимали бы траура…
* * *
- Лёша, беги быстрей!
Мальчишка с пакетом в руке обежал сугроб, спотыкаясь об невидимые кочки. Жесткие хлопья были в лицо, а ветер настолько был холоден, что нос, щеки и уши отливали багровыми пятнами. Сквозь него почти ничего не было видно. Очки постоянно приходилось протирать, не помогал и фонарик в толстых перчатках.
- Ники-ита! Мы кажется заблуди-и-ились! – как можно громче крикнул Лёша. Сзади послышалось грозное рычание, мальчик поспешил продолжить путь и как раз вовремя. Кляцк когтей раздался очень близко.
Это был всего второй заход в жизни. Ему совсем недавно исполнилось 14 и он с нетерпением ждали этого. Каждый забег своего старшего брата Никиты он провожал с восхищением. Его рассказы о страшных ледяных монстрах, сдувающем с ног вихре будоражил воображение каждое его возвращение. '' Ну что, разбойник, настал твой день!''- он дружелюбно похлопал его по плечу перед первым забегом. Батьям улыбнулась удача. Монстры были сбиты со следа, когда Лёша случайно споткнулся и проехал на животе под каким-то ледяным туннелем. К счастью на другом конце ему встретился брат, а не противник, тот очень испугался, но, разглядев хорошенько пестрый комочек (мать заставляла сыновей одевать красные шарфы, чтобы хоть как-нибудь разглядеть друг друга в метели), подхватил Лёшку и добрался до дома. Его встретили, как героя. ''Ну и напугал ты меня, засранец! – говорил он в кругу «разбойников» - А ведь ловко штуку эту провертел! Я бы так вряд ли смог.''

- Лёша! Не убегай далеко! Не убегай, я тебя потеряю!!!! – послышалось где-то вдали. Но этот голос оборвал грозный вой совсем близко. Лёша почувствовал хриплое дыхание за спиной. Он в страхе оборачивался. Внезапно что-то тяжёлое набросилось и прижало его ко льду. В глазах потемнело. Мальчик опомнился лишь позже, осознав, что держится за ручку двери в какой-то незнакомой квартире. В другой руке он сжимал тяжёлый предмет, распознать который было очень сложно из-за крепких комков льда. За дверью слышался вой и скрежет когтей. Если бы Лёша имел рентгеновское зрение, то заметил бы причину такой ненасытной ярости: у волка не хватало правого уха. Из него струйной вытекала чёрная жидкость, по-видимости, заменявшая кровь. Зверь жаждал мести, кидаясь на дверь, взгляд промораживал в металлической поверхности дыру. Пальцы ощутили жгучий холод (даже в перчатках!). Корочка льда медленно и незаметно подбиралась к кисти мальчика, сковывая, как цепь. Лёша зажмурился. Руки было не отодрать, а от мороза кровь не подобралась к конечностям во льду.
Откуда-то подул тёплый ветерок. Мальчик обернулся, чуть приоткрыв глаз. Где-то за углом видна была полоса света. Зазвенел колокольчик, как в лавке со стариными ценностями. Чирикали птички, кто-то стрекотал. Пальцы смогли вновь шевелиться будто оттаяли. Эхом пронесся мимо ушей звонкий смех младенца, который вскоре угас. Лёша моргнул. Волк заскулил и бросился на улицу, где ревела сирена и хлопали крылья какого-то сумашедшего за вертолётом. Мальчик прислушался к шуму, подождал немного, осторожно пробрался к чёрному входу и побежал домой…
Мать встретила его с заплаканным лицом, но тихо и сдержанно. Маленькая Оленька сидела в кругу таких же маленьких девочек (мальчики были в своём углу, подальше), равнодушно взглянув на пришедшего, она продолжила читать книжку. Телефоны были бесполезны и хламом валялись где попало – сеть давно утерялась в буре. Дети занимались кто чем. Главным правилом было не шуметь. Малышам не позволялось плакать, а мамы с грудными младенцами одиноко отсиживались в отдельных свободных квартирах и получали еду последними.
- Почему так поздно?
- Да так. Забежал кое-куда.
- А где Никита? – мать с удивлением поглядела за спину Лёши будто ожидала увидеть там сына.
- Мы разделились… за нами гналась стая волков и один гигант. Видела бы ты его клыки!...
- Значит братишка домой не придёт?- равнодушно перебила Оля. – Жаль… очень жаль… а хороший был…
Эти слова ножом ударили по сердцу матери. Она схватила Лёшу за плечи и потрясла.
- Где Никита? Где он?
- Я не знаю, правда! Мы с ним разбежались! Может он скоро придёт! – пролепетал он.
- Вернётся, не вернётся… всем все равно будет все равно... Как я сказала! - тихо засмеялась Оля. – Из меня точно выйдет писатель…
Семейство знало, что девочка внутри переживает, может плачет или бьётся в истерике, но на лице всегда была эта маска равнодушия. Она появилась совсем недавно, года три-четыре назад. Оля стала жить двумя жизнями: одна закрылась внутри – настоящая Оленька, а вторая совсем чужая. Будто подменили ребёнка! Она никогда не высказывала жалости, сочувствия, радости и горя, будто лишена была каких-либо эмоций, но могла закрытыми глазами выразить их на бумаге смайликом. Только так.
Несколько дней, пока ждали возвращения Никиты, Оля не высказывала ни малейшего интереса к окружающему. Она просто лежала в кровати, смотрела в потолок и иногда двигала губами будто разговаривала. На пятый день мать не выдержала: запустив тонкие пальцы в лохматую немытую шевелюру, она протяжно взвыла.
- Что, не возвращается твой соколик? Ну, земля ему пухом! – прокряхтела соседка. Другие женщины с недовольным видом косились на неё, закатывая глаза.
- Мам, ну мам,- Лёша погладил её по спине.- Успокойся. Сейчас такое время… все умирают…
- Как ты можешь с таким смириться? – прошептала она сквозь слезы.- Как мы все можем спокойно говорить такие слова другим? Смириться или бороться? Жизнь или смерть? Отец точно также смирился с участью «разбойника» и погиб при забеге! Все мы смирились со смертью и ждём её… Я так не могу! Не могу больше! Если бы не мои дети, я давно сама бы пошла с ним!
- Молчи! Что ты здесь расклеилась, как тряпка! – прикрикнула на неё другая мамаша. – У меня тоже двое погибли, меня кто поддержал? У нас коллектив, каждая мелочь может пошатнуть его строй и тогда все, повторяю, ВСЕ расклеятся! И что тогда будет?
Мать притихла. Голос подала со своей кровати Оля:
- Раз тебе все равно, жить или не жить, то можно пойти поискать братца. Здесь такая скукотища, что я согласна уже на все!
Лёша скривился, вспомнив свое приключение в закрытой квартире.
- А если мы объединимся? Народ, мы, люди, ведь всё всегда делали сообща! – воодушевилась мать. В её глазах Лёша заметил какой-то странный блеск безумия, которого раньше никогда не видел. – Если соберется все человечество против монстров, то может….
- Это фантазии! Голливуд уже давно такие фильмы не снимает!- сердито воскликнули женщины.- Только в фильмах все получается, нужно лишь объединиться, сплотиться! Сейчас никто никого не поддерживает, каждый сам за себя!
Мать смущенно сникла. Но в тот же вечер Лёша заметил, как она собирала в сумку вещи, беспокойно оглядываясь.
- Ты куда? – остановил он её.
- Я? Никуда. Просто так…- её трясло, взгляд бегал как-то опустошенно и нервно.
- Мам, я тебя не пущу! Там страшно! – мальчик попытался отобрать сумку, но женщина крепко прижала её. Из тени выплыла Оленька.
- Собрались значит без меня? А мне скучно! - она протянула руку в рукав пальто (одеяла не помогали и все спали в одежде) и равнодушным голосом произнесла: - А Лёша с нами не пойдёт? Кидаешь...
- И вовсе не кидаю! – возмутился он. – Там правда опасно!
Послышался стук двери.
- Ну вот. Она ушла без нас! – голос дрогнул, в нем послышались нотки обиды. Лёша обернулся. За окном мелькнула чья-то тень…

Сквозь ветер и снег Лёша пробирался по еле видным следам. Он боялся крикнуть, так как знал что ночью у существ обостряется слух и обоняние. Сестру он оставил дома, обещав, что найдёт маму. Её поведение его пугало ещё больше. Она не отличалась ни ловкостью, ни быстрым бегом, ни зоркостью. У неё не было с собой очков, без которых видеть просто невозможно.
- Ма-а-ам! – его голос заглушил вой метели. Ветер крепчал. Сквозь этот шум мальчик все же уловил стук острых когтей. Они были близко. Их взгляд стал холодом пробираться сквозь костюм «разбойника», заставляя биться в судороге ноги и руки. По-видимому волков было много. И это плохо, подумал Лёша. Сзади послышался скрип. Он был тяжёлым и неуклюжим. Мальчик резко обернулся, нагнувшись, чтобы избежать столкновения в прыжке зверя.
- Лёшка, это я! Смотри, что у меня! – голос принадлежал маленькой девочке. На ней был такой же костюм «разбойника» и очки, как у мальчиков. Лишь на шее висел дважды обертанный красный шарф. В белых перчатках она сжимала лазерный автомат.
- Где ты его достала? Так. Что ты вообще здесь делаешь?! – зашипел Лёша. Он знал, что лишь взрослые парни могли иметь оружие. Их новичкам-напарникам такая роскошь не была предусмотрена.
- Валялась где-то.- пробормотала она. Мальчик почувствовал как странно сжалось сердце.
- Оля, ложись!
Он повалил сестру. Прям над их головами пролетел ледяной волк. Он резко развернулся на снегу, приготовившись к новой атаке. Но алая мощная струя сбила его. Лёша неловко размахивал дулом автомата, держа на готове кнопку залпа.
- К пещерам! Быстро! – приказал мальчик. Дети бросились к ледяным скалам. Со снежных холмов сбегали новые чудища разных размеров, форм и с одинаковым жутким взглядом.
Ноги вязли в сугробах, как в глине. Удивительно, что они собирались именно здесь, а не в каком другом месте. Вой и рев все приближался. Ветер сдувал путников прямо в обрыв. Пещера тоже приближалась. Внезапно шум сзади затих. Вступив на твердую и гладкую поверхность, Лёша обернулся, приготовившись к нападению. Но враги исчезли. Настала тишина.
- Ледяной замок? – Оля сохраняла спокойное, равнодушное выражение лица, не смотря на испуг и удивление.
- Смотри! – Лёша попытался добраться до выступа стены, но неуклюже поскользнулся и проехал расстояние на попе. На уступ был намотан красный шарф. Он покрылся корочкой льда, но на его кончики все ещё виднелись золотые буквы Н.Д.
- Это же Никитин! – воскликнул Лёша. – Может он боится выбраться потому что знает, что его ждут там волки? Он жив?
Хриплое рычание эхом пролетело по сводам пещеры.
- Лёшка, - серьёзно произнесла сестра.- Что хуже: стая волков или… один огромный волк?..
Земля затряслась. С ''потолка'' упали несколько сосулек. Лёша открыл рот от удивления. Перед ним ''выросло'' огромное чудище: глаза без значков горели огнём, по густой чёрной шкуре будто прошлись молнии и украсили её такими же красными полосами, из пасти валил рыжий пар, будто само солнце хранилось в его нутре.
- Ничтожное существо, подобие богам, которые меня связали, вы пришли, верно, молить о пощаде? – его голос оглушал своей громкостью.
- Да! Пожалуйста, верните тепло и уберите своих страшных монстров! Люди уже сходят с ума, прошу вас! – Лёша понял, что это сам зачинщик безобразия на Земле. Волк, ему показалось, довольно ухмыльнулся и сел, своей головой упираясь в ''потолок''.
- Я это вижу. Вы наверно все давно дрожите в своих дворцах. Так вам и надо! Я зол, зол! Но если вы мне принесете Одина, сына Бёра, я так уж и быть, смилуюсь.
Лёша заметил в его глазах скрытую долю лукавства.
- Да где же я тебе этого Бёрна найду? Он наверняка давно уже помер…
- Боги не умирают! – рявкнул волк да так, что стены пещеры затряслись. – Не упирайтесь, люди, разве ты не видишь, что я больше и сильнее тебя! Я фенрир! Воплощение ужаса, сын Локи, бога хитрости и обмана! Вы, смертные, должны трепетать передо мной, а не бежать, обстреливая меня из маленького посоха красным огнем!
Лёша вспомнил об автомате и направил его на фенрира.
- Где мой брат? Что ты с ним сделал? – в голове было сомнение, что такое оружие поможет в борьбе с великаном.
Фенрир зарычал, из его пасти полыхнул огонь.
- Ты что, угрожаешь мне? Твой брат также начинал и закончил жизнь у меня в желудке! Хочешь битвы? Я не охотник нападать на маленького и одинокого человечешку.
- Я не один!..- воскликнул Лёша и обернулся. Было пусто.
- Твоя сестра? У меня тоже есть сестра, правда она намного красивее и величественнее тебя! Вас же трое, - неожиданно произнес он. Мальчик испуганно кивнул. Резкое изменение характера насторожило его. – Нас тоже трое. Мой старший брат, сестра и я. И знаешь, с ними столько было хлопот…
- Где Оля? – не осторожно перебил его Лёша и снова направил ему в морду автомат. – Скажи или я пущу этот посох в действие!
- Лёша, я здесь. – послышался знакомый голос. Мальчик вновь обернулся и увидел сестру. У нее на руках был какой-то маленький предмет, завернутый в одеяло. Когда Лёша отвернулся, лёгкая злобная искра скользнула в глазах фенрира.
- Я нашла того, кого он ищет. За этой дверью.
В пространстве стояла открытая дверь. Лёша снова почувствовал знакомое тепло и пение птиц.
Глаза сестры же наоборот веяли холодом и пустотой. Будто внутри ничего не было и лишь пустое тело без души.
- Умница! Бери пример с сестры. – сказал оскалившись фенрир и опустил морду к укутанному существу. Послышался плач младенца.
- Скоро эта война между богами кончится и этот мир переводится! – прорычал довольный волк, как бы сам себе.
Лёша медленно осознавал всю опасность. Он выхватил ребёнка из рук девочки и отбежал, как мог аккуратно, к противоположной стене.
- Что ты делаешь? – завопила Оля. – Ведь все спасение мира лежит у тебя в руках! Если не умрёт он, то погибнут все люди! Как ты не понимаешь!
- Слушай свою сестру! -фенрир сделал шаг к мальчику. – Что тебе важней: жизнь одного или многих? Это не младенец, а бог, который переродился! Трус несчастный, потерявший всю свою силу. Отдай его мне и ты спасешь все человечество! Как тебе такая награда?
Лёша взглянул на розовый комочек у в одеялах. Он не выглядел божественно, как обычный ребёнок. Но если его отдать, то вечная зима кончится! Все будут счастливы и, возможно, он найдёт мать… не будет страха и горя! И он, маленький Лёша, станет настоящим героем!...
- Я не могу жить, осознавая, что погубил одну жизнь пусть даже и за тысячи других!
Мальчик прижал младенца и бросился к раскрытой двери. Фенрир зарычал и языки пламени преградили лентой ему путь. В ответ кислотный красный луч полетел в сторону чудища. Послышался жуткий вой, от которого затряслись горы. Мальчик набрался храбрости и прыгнул сквозь огонь. Он почувствовал жуткую боль и жар. Его ослепил свет…

Разлепив веки, он сразу же зажмурился. Яркие солнечные лучи били прямо в глаза. Рядом давно уже плакал малыш, беззащитно дергая тоненькими сморщенными ручонками. ``И не за что не поверишь, что это могучий Один!``- подумал мальчик и сел, приложив к груди младенца. Тот сразу успокоился, мило засопев носиком. Вокруг было непривычно зелено и тепло. Лёша снял очки и развязал мамин шарф. Вдалеке виднелись поля, леса… и все зелено, светло. А там и деревня. Лёша тряхнул русыми волосами и грустно вздохнул: лишь один он дожил до этого лета.
- Фенрир сказал, что хочет убить тебя, но я не позволил. – сказал малышу он. – Если ты божество, то значит должен быть сильным. У тебя должок, я тебя выращу, а ты убьёшь этого волка. И спасешь человечество. Обещаешь?
Младенец не ответил, но мальчик заметил, что он чуть приоткрыл веки. И ему показалось, что малыш подмигнул своим небесно-голубым глазиком, выражая согласие.

0

9

№32

Дверь в лето

- Гриша к тебе пришли, - Приколы шефа слегка начинают доставать. – Повернись к гостю.

-Кто? – Поворачиваюсь.  - Ой. – Начальство на страже. Тычет жирный  боров мне кулак. Для меня это плохой знак, терпение.

- Лейтенант Гарсия, полиция Чикаго. Ха-ха. Шутка. Ха, ух. По договору твой новый работодатель. – Моя челюсть на полу от внешнего вида жабы в кедах. Антоним к слову сноб.

- Да? – Какой может быть работодатель у стажера. За спиною шеф машет руками, подает условные сигналы. Первый сигнал висельник, второй мольба, третья проба угадайки, денежная премия или уматывай. Не густо.

- Я думаю, вы подружитесь, Гриша лучший работник нашего агентства, и он в вашем распоряжении все двадцать четыре часа. На все время контракта. – Ага, так я и поверил это розыгрыш, меня предупреждали. Прошлый стажер вылетел за три секунды, после того как спросил у главного менеджера размер его мускульного кольца, в которое он якобы должен поставить стаканчик кофе. Смеялся весь отдел кроме моего друга Соски, для которого практика закончилась в первый рабочий день. И только через месяц я узнал, что мускульное кольцо это мышца в заднице. 

- Тебя как зовут? Коллега. – Я не заметил когда мы перешли на ты. 

- Руслан. Но близкие друзья называют Гриша. –  Спасибо начальнику отдела по связям с общественностью. У нас уже есть два Руслана. Будешь Гришей, погоняло, словно банный лист прилипло. 

   - Да не вопрос и я тебя так буду называть. – Небрежно ковыряется пальцем в ухе. -  Мних. 

- Что прости? – Снова пошли загадки, офигенный диалог.

- Мних для друзей, а зовут Елизар. – Достает листов на двести с мелким почерком контракт. Так и написано «Контракт» Переворачивает последний лист и протягивает чернильную ручку «Колизей», последней модели.

  Несложно поставить пару росчерков, играют честно, в чем подвох, сейчас процесс ускорим. 

- Хорошая ручка можно я себе оставлю. – Пора колоть орехи, сейчас заноют. Соседние столы так резко наблюдают за процессом.

- Да не вопрос Григорий,  наудачу. -  Хорошо играют. Ложу в карман пиджака подарок. – А к ручке и контракту гонорар, так сказать первый взнос за работу. 

- Наличными. – Проверим нервы у ребят.

- Нет пластик. Карта и четырехзначный код. В дальнейшем можешь поменять. – Протягивает конверт, и двести листов бумаги. – Теперь моя проблема, твоя работа.

  - Согласен, - принимаю конверт из рук Мниха. Жду развязки.

- Выполнив условия договора ты получаешь премию, не выполнишь банкрот, и мой должник на месяц, моя богатая фантазия взрывает вдребезги мозги. Запомни, так на всякий случай. - Зрачки не бегают его, ладони рук покоятся на коленях, не дергается тело, и чересчур холоден. Забавная игра напоминает больше правду.

- Условие первое. У тебя есть сутки, написать сценарий к сериалу. Сегодня  двадцатое число. Завтра. Двадцать первое, к двенадцати часам я принимаю от тебя работу.

По-моему пора остановиться и бросить белый флаг.

- Условие второе. Тема « Дверь в лето» Без плагиата, штрафные санкции ужасны.  И в третьих  работа не меньше чем сто листов, верхних ограничений нет. Пиши хоть тысячу. У тебя фору полчаса.- Мних встает и уходит. Так и поверил я, сейчас вернется, и все дружно будут ржать с меня. 

      Иду проверять пластик, банкоматы двумя этажами ниже напротив отдела Россманн.

   

      12:00 Время, тайм кофе.

Меня убьют, за шесть нолей на карте. От волненья не знаю даже, сколько снял наличных денег в двух банкоматах. 

-  Григорий, а не желаешь, прошлогодней картошки к пиву. Время ланча, дай денег, дай денег, лала – ла. – Василий желтая пресса, не стойкий запах чеснока, пивной стрелок.

- Не сегодня. Я получил контракт от дьявола, и если я не выполню его, он заберет мою душу. У меня всего лишь сутки.

- За сколько продал душу. – И подставляет ближе ухо, пытается съязвить. 

- Один миллион, - достаю пакет из - под стола.

- Бах, - Рафаэль выронил чашку. – Черт. Горячий кофе.

- Рафик застрелился. – Глаза Васи шире талии Зины, третий стол скрипучий вечно недовольный голос. – Тут точно миллион. – Реакция на пакет с деньгами.

- Смотри. – Несколько купюр из моих рук, падают на пол.

- Бздынь. – Раф, бросает чайную ложечку  в угол, при виде денег.

- Контрольный выстрел в голову. – Протирает глаза. – Где расписаться кровью? – Василий закатывает рукав рубашки. 

  Легка на помине подходит Зина, услышав слово деньги, и шелест новеньких купюр. 

- Эфиоп твою мать, стажер ограбил банк. И без меня.- Отталкивает в сторону Василия, бесцеремонно лезет руками в пакет. – Сколько здесь бубусиков? 

- Достаточно чтоб заплатить за ремонт моего Ситроена. Вчера на светофоре какой-то имбицил заехал мне в зад. – Рафик склоняется над Зиной.

- А что с машиной? – Переспрашивает Вася.

- Василий идиот,  заехали в зад не мне машине.- Спонтанный разговор, при виде большой суммы денег.  – Удар был такой что мне уши заложило.

- Подумаешь уши заложило, я квартиру заложила, под кредит. Два месяца просрочки.- Сбрасывает с плеча Рафаэля. – Я скоро с коллекторами буду спать.

- Я лягу между вами, может хоть так от меня отстанет судебный пристав, и моя бывшая  с тещей. – Вздыхает Василий. - Раздел имущества и алименты.

- Статисты в сторону, снимите шляпы при виде королевы. – Милана, заветная мечта голодных мальчиков, изголодавшихся мужчин.

- Пришла сорока. – Цинизм от Васи.- Тебя нам только не хватало.

- Сорока я? Что это значит? Вася. – Проскальзывает между Зиной и столом.

- Сорока из сказки. Тому дала. Тому дала. Тому дала… - Поправляет Раф.

    На этом месте должен быть скандал, но деньги залепили дуло. Милану слегка качнуло в сторону, в сторону пакета с деньгами, хотя в помещении сквозняков нет.

- А я поняла прикол, решили развести меня при помощи ксерокса.- Берет купюру, другую, несколько сразу. – Я в доле. Хорошая работа. Не отличишь от настоящей.

- На место деньги положи. – Тяну на себя деньги сложенные пополам. – Тебя заклинило. Руку ослабь.

-  Ей надо тряпку на голову набросить, как на клетку с попугаем. – Невольно в разговор втянули Васю.

   Я превратил отдел массовой коммуникации, в цыганский табор, который расположился вокруг меня. Закрыли плотно двери на замок, накипятили чаю. Шпионы отдыхают рядом с нами.

                  13:00. Не написал ни одного листа. Рисую виселицу рядом.

- Последний раз вам говорю. Все так и было «Контракт»- Есть. Деньги перед вами. Тема « Дверь в Лето». Сценарий к завтрашнему дню 12:00. Понятно?

- Нет.- Тупые люмпены, поборники Мамоны.

- Я заплачу вам,  за помощь по сто тысяч. Каждому. Ну, кто не хочет, может уходить. – Становлюсь потихонечку, старым еврейским портным.

  - И мы разделим эти деньги пополам, - Необходимо Зине, должное отдать с процентами.

Милана руку поднимает первой, за ней Василий, Зина две руки одновременно. Последний Рафаэль.

  - По двадцать пять листов на брата, где нестыковка правлю я. Милана вас прошу к роялю первой. – Василий уступает место за столом  и подвигает ей клавиатуру. 

  - « Дверь в Лето» Зина  продолжай. – Изображает Вася дирижера.

«Какая дверь сто лет на море не была. Прическу делаю сама, подруга ногти макияж, одежда в долг, нет денег на такси. Проблемы катятся горой….»

  Милана еле поспевает, - Есть первая страница. Зина продолжай.

      15:45.  Идем с опережением на два листа.

« Собачки Буся и Муся, играются в дворике нашей многоэтажки, такие миленькие, пушистые комочки. Им бы подружится…»  - Останавливается, скрещивает руки на груди, сигнал Милане, разворачивается и убегает, без предупреждения. 

- Следующий пошел! – Мигает Васе.

- На чем закончили. Повтори. – Подвигает ближе стул.

- ….Миленькие, пушистые комочки. Им бы подружится….  Продолжай.

« Им бы подружится с Гектором, собакой гермафродитом  из третьей пулеметной роты, которая стреляет кожаными пулями в правосудие нашего апелляционного суда. Тра-та-та. В судью Хлестакова, адвоката Бехтереву, и на сам конец, в злейшего врага нации, Марию Ипполитовну» 

- Остановись Вася не по сценарию, - в ситуацию вмешивается Рафаэль. – Кто такая Мария Ипполитовна?

-  Теща. Не мешай творить правосудие. И если по сценарию снимут сериал, я буду, первый кто напишет к нему рецензию. 

- Так ты прибей ее дверями. – Милана приходит на помощь Васе. – Точно двери лифта.

       «Мария Ипполитовна входит в открытые двери лифта, и нажимает кнопку четвертого этажа. Двери закрываются, но лифт стоит. Рука ее тянется к вызову диспетчера.

- Хотела в лето ведьма. Нет, поедешь в ад. – Лифт едет в подвал, земля разверзлась и проглотила лифт». Ес.- Достает блокнот должников. – Кто следующий кому я должен. 

- Вася. – Обращается Раф к коллеге. – Ты помнишь  долг два дня назад и обещал вернуть. Забей. 

- Спасибки, вычеркиваем. – Берет авторучку. – Полегчало.

         17:32. Идем на рекорд. Семьдесят две страницы, смертельного сценария «Дверь в Лето» Заказываем пиццу и коньяк. Пришла Зина, сама не своя от злости, ее бросил очередной хахаль анестезиолог. По рекомендации Василия по совместительству психолога, взяла слово, и пошло лето по городу гулять, хлопая дверями.

          « Ты кто? - Спросил раненый боец.

- Анестезиолог. 

- И что ты делаешь на минном поле? 

- На минном поле? – Переспросил анестезиолог. Пригибаясь от шрапнели. – Я ждал троллейбус  семерку. Мама»  - От удовольствия Зина закатила глазки. – Лучше секса.

Три раза анестезиолог переходил Неман, две высадки на северный полюс, при температуре минус семьдесят пять. Один раз серфингист анестезиолог, съехал на доске с Памира. Четыре раза продал свою почку и напоследок прыгнул с самолета  с двумя канистрами  нитроглицерина. Только после этого Зине полегчало, и слово перешло к Рафаэлю.

                19:00. Принесли заказанную нами пиццу и коньяк. Рафаэль спорит с доставщиком пиццы. Заказ не наш, цена завышена. Успокаиваем Рафаэля, наливаем ему полный стакан коньяку.

                19: 37. Принесли добавку и шашлычок. Тостующий берет слово, пару раз хлопнув дверью в уборную.

                 21:00 Наверстываем упущенное. Пустые бутылки выбрасываем под соседние окна нашей бухгалтерии. Василий допивает остатки текилы и берет слово.

 

  «Гектор лежал на операционном столе, пульс ровный.

- Он будет жить? - Спросил контр-адмирал.

- Да, - ответил профессор Маслюков.

- Он сможет играть на скрипке? Док.

- Нет. – Зло ответил Маслюков.

- Почему? – Не отступал контр- адмирал. – Все так плохо.

- Да потому что он б..дь собака неопределенной ориентации, а не Страдивари.  У него операция по удалению гланд. – Профессор берет в руки отбойный молоток. – Новая японская технология удаления гланд через уши. А морду я ему скотчем перемотал, чтобы он меня за руку не укусил» 

             23: 54. Валимся, как снопы где попало. Будильники завели на шесть тридцать. Вместо подушки использую пакет с деньгами.

             6: 50. Чай пьем молча. Передо мной лежит готовый сценарий в печати и на флешке  в электронной форме. После Васи не помню ничего, провал памяти. Да и ладно.

           7:20. По требованию профсоюза журналистов отдела, раздаю гонорар. Большую часть пакета. Никто не расходится, все ждут финала и премии.

             12: 00. Звонок от Мниха.

- Привет Григорий, сценарий готов? 

- Да. – Отвечаю спокойно.

- Выброси. С подругой не срослось. Деньги за беспокойство оставь себе. Счастливо.- Пошли гудки.

P. S.   Вы скажете концовка грустная. Нет! Ошибаетесь. С большой суммой денег «Дверь в Лето» открыта восемь раз. Я еду на море отдыхать….  А вы за мной.

№33

Полночь лета

*

«Мы остановились в чудных днях», – так однажды написал Бротиган.

И мои «чудные дни» были хорошими, несмотря на воцарившуюся сорокаградусную жару. Хотя, думаю, даже тогда я понимал, что дни эти лишь краткое затишье перед бурей.

Но я старательно пытался не обращать на это внимания.

Даша не была волшебной – да и кто сказал, что такие существуют? Нет, она была самой обыкновенной, со своими проблемами, прошлым и, естественно, мечтами. Но это и делало ее по-своему привлекательной, необычной…

Мы шатались по улицам, разговаривали, глушили коньяк, обильно разбавляя его колой. Мы смотрели непонятные фильмы, слушали странную музыку. Бывало, мне звонил Эпикур, звал бухать. Но я отказывался. «Че это так?» – удивлялся он. «Любовь, дружище, любовь!» – посмеивался я, буквально на физическом уровне ощущая, как эти слова вгоняют его в ступор. Знакомые шлюхи шутили, будто я изменился. А блядовитая соседочка, которую я как-то раз трахнул по пьянке, с удивлением наблюдала за мной и Дашей – в те редкие минуты, когда мы пересекались в подъезде. Соседочка ни разу не попыталась о чем-то намекнуть Даше, как-то предупредить ее. Оно и к лучшему.

Вообще, в то время многое стало казаться мне странным, а мое поведение – неправильным.

Денег у меня катастрофически не хватало, но убивать я никого не хотел, полагая, что этот период подошел к концу. Изредка, страдая от кипящей жары, я вспоминал своего невольного спутника. Того самого незнакомца, которого встретил одной душной ночью. Я размышлял о нем – почему он поступал так, как поступал? Что заставляло его скитаться по улицам, выискивая припозднившихся прохожих? Быть может, банальная нехватка внимания – то врожденное одиночество, превращающее чудаков либо в гениев, либо в убийц? А может, что-то еще? По новостям трепались, мол, обнаружена новая жертва. Предупреждали, что завелся маньяк. Я смеялся, слушая этот бред: знал, что каждый второй в этом городе легко может оказаться маньяком.

Когда Даша спрашивала, что меня так веселит, я заваливал ее небылицами, которые сочинял на ходу.

Мне нравилось, что она не любит спать по ночам. А еще нравилось, что клубная жизнь и извечный поиск удовольствий ее тоже не привлекают. Она не расспрашивала о моем прошлом и моих бывших. Думаю, ей это было попросту не интересно. «Главное, что сейчас ты здесь, со мной» – говорила она, и эти слова райской музыкой услаждали мою искалеченную душу.

– Что бы ты сделала, узнай, что я обладаю даром исцелять людей? – спросил я однажды.

– Ничего. Сказала бы, что всегда знала это.

– А если б я узнала, что я убиваю людей?

– Ничего. Сказала бы, что всегда догадывалась об этом.

Мне нравились ее ответы. Все было правильно. Все и должно так быть! У меня должна быть только сумасшедшая спутница, никак иначе.

Но я не говорил Даше, что люблю ее. Она же не навязывалась со своими чувствами. Она вообще не пыталась указывать, что во мне плохо, а что хорошо. Нет, она принимала меня таким, каков я есть.

– Как думаешь, когда спадет эта треклятая жара? А то я скучаю по осени, по дождям и туманам…

– Никогда, – отвечала Даша. – Эта жара не кончится. Это конец, милый, конец всему. Тот самый финиш, и все, что нам остается, лишь умереть.

Даже это мне нравилось.

А чудные дни перетекали один в другой, мы же напивались, трахались и просто валялись в кровати, из-за жары стараясь не прижиматься друг к другу. Было настолько душно, что Даша предложила сбросить матрасы на пол. Так мы и сделали. И стало чуточку легче.

Во время секса она любила покусывать пальцы у меня на руке, и это сводило меня с ума. А еще она на дух не переносила презервативы – от них у нее начиналось раздражение. Поэтому она глотала таблетки, утверждая, что мне, как мужчине, вредно кончать куда-то, кроме как внутрь нее. И, боже, как же меня веселило подобное! В хорошем, конечно же, смысле…

Да, то были воистину чудные дни! Дни, когда я готов был поверить, что счастье где-то рядом. «Счастье – это когда тебя понимают», – сказал Сомерсет Моэм и был прав. Даша понимала меня. Она признавала мое право на тайну. Она знала, что во мне кроется нечто, о чем лучше не спрашивать.

Она была так непохожа на всех моих бывших!

И она никогда не врала. Я мог спрашивать о чем угодно, и она честно отвечала на все вопросы. Там же, где ей не хотелось отвечать, она просто вертела головой. И теперь уже я признавал ее право на тайну.

Ее телефон был выключен с того самого момента, как она переступила порог моей квартиры. Она просто жила у меня несколько недель подряд, совершенно не беспокоясь о том, что там творится – в этом пылающем сбрендившем мире. И благодаря ей я стал одним из его жителей. Самый обычный человек…

А меж тем один месяц сменялся другим, но отчего-то лето не заканчивалось. Жара все еще держалась, в воздухе кружилась пыль, а вся квартира пропахла нашим потом. Но меня это не раздражало. Поглощенный чудностью дней, я вообще мало чего замечал. Я нюхал Дашины волосы, любовался ее взглядом, наслаждался звуками ее голоса, ее движениями. Мне нравилось мять ее грудь и пощипывать волоски на лобке. Нравилось чертить лини по всему телу – от одной родинки к другой, – и нравился вкус ее сока, когда душными ночами я утыкался ей между ног. Мне нравилось все!

И однажды мне даже начало нравиться, что время буквально застыло, потеряло всякое значение.

Я ничего не ждал, никуда не спешил. Мне не надо было идти на работу, думать о пропитании детей, о кризисе в стране и прочем дерьме… – меня ничто не заботило! Я не вспоминал о родителях, как и они не вспоминали обо мне. Я забросил друзей, полностью подавил внутренних демонов.

Лишь одно меня тревожило: иногда, прикасаясь к Даше, я чувствовал, как наполняются жаром ладони.

– Что у тебя болит? – спросил я однажды.

– В смысле?

– Ты чем-то болеешь. Что это?

– Ничего такого. Я чистая, если ты об этом.

Я улыбнулся.

– Глупышка, я ж не про такие болячки. Я имею в виду, что-то давнее. Может, какое-то воспаление?

Она серьезно посмотрела на меня

– Все нормально. С чего ты вообще это взял?

– Да так, показалось…

Но я знал, что она лжет. Это был единственный раз, когда она обманула меня. И мне по-своему было страшно. За нее. Я не хотел ее терять, но и лечить тоже не осмеливался. Это было равносильно убийству. И – как бы эгоистично оно не звучало – это было равносильно самоубийству. Настолько я к ней привык, что упустить ее просто не мог. Ни сейчас, ни через десять лет.

Время полностью остановилось, и мне казалось, что алкоголь в бутылке никогда не кончится, как и песни «Наутилуса» в ноутбуке. Я слизывал солоноватый пот с Дашиного тела, целовал ее живот. В ответ она издавала странные звуки, чем-то напоминающие мурлыканье опьяневшей от валерьянки кошки.

– Девушка умеет урчать, – говорил я в душное марево наших вечеров.

Настенные часы встали, прекратив отмерять минуты.

– Гавайи? – спрашивал я.

– Слишком жарко, – отвечала Даша, – а где-то на дне похоронены десятки кораблей, тысячи человеческих душ.

– Тогда, может, Франция?

– Города, пропитанные ароматом дорогого парфюма и горячих круассан. Лицемерие и ничего больше.

– О’кей, Америка? Что-нибудь на Восточном побережье?

– Страна, живущая на гамбургерах? Уволь!

– Австралия?

– Каждая малюсенькая букашка способна тебя убить. И тоже жарко.

– Япония?

– М-м… вот это уже любопытно. Но, нет. Мне не нравится их фанатичная преданность традициям.

– Так это же хорошо!

– Фанатичность всегда ужасна.

– Ладно. Индия?

– Грязно. Гниющие трупы в Ганге.

– Африка?

– Жарко и опасно.

– Тебе ничем не угодишь. Германия, Норвегия, Шотландия… может, Испания?

– Европа находится слишком близко к России, мне это не нравится. И волынки я не люблю. Да и корриду не понимаю… Хотя, в Барселону бы съездила.

– Канада?

– Вторая Америка. Не годится.

– Мексика?

– Исключено.

– Северный и Южный полюса?

Даша с улыбкой смотрела на меня.

– Неужели?

– Угу. Именно туда я хочу отправиться.

– Почему?

– Там нет людей, нет жары. Там ледники, что видели сотворение мира. Там самый загадочный край.

Я вспомнил дыхание океана, его слова…

Быть может, это Даша читает меня? Быть может, я сделался настолько открытым, что по моим глазам видно все мои мысли? Неужто я и правда расслабился, поверив в возможность новой жизни?

Мы курили, наблюдая, как за окном занимается рассвет. В воздухе пахло зноем и адом. Еще один чудной день этого чудного лета на этой чудной планете.

– Что будет дальше? – спросил я.

– Мы все умрем.

Холодок пробежал по спине. Я повернулся и посмотрел Даше в глаза, обнаружил там затаившееся чудовище и внезапно пришел к мысли, что чудовище скрывается внутри каждого из нас. Я понял, что никогда не существовало глупых и недалеких людей, и что мое отношение к женщинам было слишком примитивным. Они все уникальны! И если я оказался не способен увидеть этого – дело исключительно во мне.

Ведь на самом деле не существует и никогда не существовало Стабильности, как некой всесильной субстанции. Нет, все внутри нас, и все есть мы. Мир – это мы. И если я выдумал Стабильность, значит, она не снаружи. Она всегда была внутри меня. Это я был Стабильностью! Я был Скукой! Я был Повседневностью!

«В этом и заключен Смысл…» – нашептывал мне в детстве океан.

– Умрем? Почему ты так думаешь?

Даша скользнула взглядом по стене.

– Потому что жить вечно нельзя.

– Это скучно, – поддакнул я.

– Дело не в скуке. Дело в том, что есть вещи, которым нет места в этом мире. Ты понимаешь?

Я посмотрел на свои руки – руки человека, способного вылечить любую болезнь. А при этом руки жестокого убийцы.

– Да, понимаю. Но ведь иногда такие вещи случаются.

– Конечно. Они должны случаться!

И чудные дни текли дальше. Мир двигался навстречу неизвестному, от чего несло падалью и сумасшествием. Жара сохранялась, но ночи стали вроде как прохладней. Мы постоянно были пьяны. Мы курили, лежа на отсыревших от пота матрасах, и слушали музыку. А с приходом сумерек мы выбирались в оплавленный город – наблюдать, как в фонтанах плещется молодежь, как улицы наполняются огнями витрин и реклам, – и тенями людей…

Интуитивно мы чувствовали, что все движется к концу.

– Я буду твоим летом, – сказала она однажды. – Хочу быть. Самое жаркое и необычное лето за последнюю сотню лет. Запомни меня такой. После будет другое лето, за ним третье, и так далее… Но я буду твоим нынешним летом!

Признаться, я думал об осени. О туманных утрах, о нагонявшем дрему дожде, о листьях под ногами…

– Почему именно лето?

– Не знаю. Мне так хочется. Я еще ни разу не была чьим-то летом.

Меня это тронуло.

– Никто еще не был чьим-то летом.

– А я вот буду!

– Кем тогда прикажешь быть мне?

Она долго смотрела на меня, а потом скользнула в тень – так, что остался лишь силуэт да ощущение чужого взгляда. Меня охватил страх. Я вспомнил незнакомца с ножом – того самого, которого встретил во время охоты. И ведь он поступил точно так же, как теперь сделала Даша. Совпадение, лишенное всякого смысла. Но оно пугало.

– Ты не можешь быть кем-то, – прошептала Даша из темноты.

– Почему?

– Потому что ты уже кто-то, понимаешь?

«И это та девчушка, которую при встрече я принял за кусок глупого нежного мяса?» – пронеслось в голове.

– Думаю, да.

– Значит, оставайся тем, кто ты есть. По-другому нельзя.

– А кто я есть?

Она вынырнула из тени и прижалась ко мне. Преданно заглянула в глаза, таинственно усмехнулась:

– Хотела бы я знать.

И я вновь ощутил, как тяжелеют мои ладони, как пальцы наполняются жаром. Что-то с ней было не так…

Тут у нас за спиной появился какой-то поддатый парень.

– Хороша телка, – пробормотал он, а потом обратился ко мне: – Слышь, пиздюк, угости-ка служивого папироской.

Даша пропустила реплику мимо ушей, подалась вперед и попыталась меня поцеловать. Но я отстранился, прошептал ей в самое ухо:

– Смотри, я покажу.

В ее глазах сверкнула тревога, но мне нужно было так поступить. В каком-то смысле то, что я собирался сделать, стало бы своего рода прощанием – с прошлым, с тем, кем я когда-то был.

Вытащив из кармана пачку, я направился к парню.

– Красавчик, – ухмыльнулся тот.

Я тоже ухмыльнулся, а потом ударил его в кадык и сразу же локтем в нос. Он рухнул, а я с силой пнул его в лицо.

– Это тебе за телку.

Он заскулил, а я обернулся к Даше.

– Вот, теперь ты знаешь.

Она ничего не ответила, лишь продолжала смотреть на меня своими большими темными глазами.

– Пойдем, – сказала она.

Я равнодушно глянул на парня, на его окровавленную физиономию. Убедился, что он все еще дышит, и побрел вслед за Дашей.

Мне нравилось, что она не задает вопросов – все эти приевшиеся «зачем» и «почему». Она оставляла мне право поступать так, как я считал нужным. И в этом я видел признание моего безумия.

Конечно же, то был лишь миф. И как все прочие мифы, он рухнул.

Я знал, что когда-нибудь оно произойдет – чувствовал. Не думал, правда, что это случится так скоро…

Тем утром Даша была вся на взводе. Ей не хотелось музыки и вина, она не могла курить. А потом она включила мобильник и заперлась в другой комнате. Я невидяще таращился в потолок, слушая ее голос, но не воспринимая смысла слов.

– Мне нужно кое-куда съездить, – заявила она. – Скоро вернусь.

– Хорошо.

Я посмотрел на нее, и она выдержала мой взгляд. Да, ей нечего было скрывать, но выражение ее глаз изменилось. Наше время прошло, и с этой минуты каждый пойдет своим путем. Оставалось только молиться, чтоб пути эти никогда больше не пересеклись.

Даша отсутствовала несколько часов, и мне на это было плевать.

Я вновь вернулся к обыденности, бессмысленно глядя в стену и потягивая коньяк. Пот заливал глаза, и мир казался слишком ярким, словно объятый огнем. Возможно, так оно и было на самом деле. Я размышлял, насколько спадет жара, если из города убрать все машины. И всех людей. Идеальный мир – тот, где нет человека. Как бы хотел, чтоб именно мне выпала честь пройтись по такому миру, насладиться его тишиной…

После же кануть в безвестность вслед за остальными…

Я забрался в душ и долго стоял под холодной водой, чувствуя, как воскрешает мое тело, ощущая себя уцелевшим среди душного вязкого кошмара. И в голове совершенно не было мыслей. Никаких! Меркьюри пел:

Whatever happens

I’ll leave it all to chance

Another heartache

Another failed romance

On and on, does anybody know

What we are living for?

И тут я понял, что время сдвинулось с места.

Я не слышал, как хлопнула входная дверь, как Даша прошла в комнату и выложила из сумки то, за чем ездила. Я выключил воду и обмотался полотенцем. Даша сидела на матрасах и пыталась набить себе вену. Рядом лежал одноразовый шприц полный какой-то мутной дряни.

Облокотившись о стену, я закурил.

– Надеюсь, ты не против? – спросила Даша.

При этом на меня даже и не взглянула – настолько увлеклась процессом.

– Не против чего?

– Ну-у… что у тебя ширнусь.

Она взяла шприц и ввела иглу в вену.

– Да нет, мне так-то по**й, – отозвался я. – Эта хата и не такое видала.

– Хорошо.

Даша надавила на поршень.

– Выключи свет, пожалуйста, – попросила она, убирая шприц и зажимая место укола. – И, если можно, задерни шторы.

– Глаза режет?

– Ага, мешает концентрироваться…

Я сделал, что она просила, и уселся на пол.

– Что это?

Но Даша не ответила. Вместо этого она откинулась на матрасы и учащенно задышала, то и дело срываясь на стон и извиваясь, словно змея. Невольно складывалось впечатление, будто она занимается сексом с неким невидимым любовником.

Я молча курил.

Пару минут спустя все было кончено. Пустыми от прихода глазами Даша смотрела в потолок, устало дышала.

– Так что это? – вновь спросил я.

Даша повернулась ко мне, и я больше не видел чего-то странного и притягательного в ее глазах. Нет, там было пусто, а на меня осовело пялилась типичная наркоманка. И лишь теперь до меня дошло, что Даша, по сути, была просто зеркалом. Я смотрел в нее и видел себя, свои мечты о любви, о нормальности. Я влюбился в собственное отражение. Глупый, глупый Нарцисс.

– Скорость, – пробормотала она.

– То есть?

– Винт.

– Понятно.

Я отвернулся и поглядел на стену, затем уставился на свои руки. Теперь все стало на свои места. Вот от чего я мог ее излечить. Но имело ли это какой-либо смысл?

– Неприятно?

– И как давно ты на этом сидишь?

Даша задумалась.

– Где-то с год. Так что? Тебе неприятно?

– Да мне, в принципе, поебать. Я уже говорил, что эта квартира и не такое видала.

– Тогда в чем дело?

Избитые фразы, пережеванные эмоции – как все гадко! Как противно! Я отказался от Стабильности, поверив в иллюзию, которую сам же и выдумал. Что сказать, я оказался идиотом. Наши с ней чудные дни были хорошим временем, а теперь вот пришел срок платить по счетам.

– Ни в чем.

– Ты врешь. Вижу, что тебе неприятно.

– Ты видишь то, что хочешь.

– Слушай, прости. Я хотела тебе сказать…

И вновь избитые фразы да шаблонные оправдания. Чертово стереотипное поведение! Кто что хотел сказать, кто как хотел поступить, и кто что при этом думал и предполагал.

– Уходи, – тихо сказал я.

Даша ничего не ответила, молча начала собирать свои вещи.

Я так и не посмотрел на нее, а она не произнесла больше ни слова. Дверь захлопнулась, и внутри меня все окрасилось в черные тона. Где-то в этой затхлой темноте клацнул зубами пробудившийся монстр. Я окончательно избавился от иллюзий, мне больше ничего не хотелось.

И я уже ни во что не верил.

*

Час спустя я набрал Эпикура.

– Привет, – откликнулся он после пары гудков.

– Салют, братишка, – проговорил я. – Как сам?

– Да все норм, а ты?

– Не ахти. Я это… наебенеться хочу. Что скажешь?

– Что скажу? – Он рассмеялся. – Скажу, что ты о*****о вовремя позвонил! Тут ща как раз пьянка намечается. Вот, собираемся. Поедешь?

Я посмотрел в сторону распахнутого окна. Небо окрасилось в багряные цвета, сгущались сумерки. Ночь зазывала, предлагая забыть о бесполых надеждах дня. У ночи нет надежд, она живет мимолетными увлечениями, животной чувственностью, кровью и одиночеством. Ночь – это то, что мне больше всего подходит. Да, я был рожден для нее – для жизни во тьме, без правил и планов на будущее, без всего этого дерьма. Свободный от любых предрассудков в этой жующей самое себя жизни.

– Ну так че? Заезжать за тобой?

– Угу, заезжай…

Я отложил телефон и устало вздохнул. Постель все еще хранила Дашин запах. Кругом валялись пустые бутылки, смятые сигаретные пачки и забитые до отказа пепельницы. Внезапно я ощутил, что мой дом перестал быть моим. Он стал чужим, и мне больше нельзя сюда возвращаться. Здесь остались лишь тени былого – мгновения, что я считал прекрасными. Теперь это лишь раздражало, напоминая о моей глупости. О моей слабости. О том, насколько сильно я поддался Стабильности, которая решила переманить меня таким незатейливым образом. Да, эти тени были злыми. И я знал, что темными ночами они примутся нашептывать мне всевозможные вещи, от которых я буду сходить с ума.

Но мне не хотелось сходить с ума. Я и так был сумасшедшим настолько, насколько оно возможно.

Эпикур заехал за мной спустя полчаса.

– Давай выходи, – прогорланил он в трубку.

Прихватив недопитый коньяк и любимый нож-бабочку, я захлопнул дверь, решив, что сюда уже не вернусь. Когда спускался по лестнице, столкнулся с соседом, который как-то недобро посмотрел в мою сторону. Скажи он хоть слово, я бы вытащил нож и выпотрошил его перекаченную тушку. Но нет, мы лишь обменялись взглядами, молча разошлись.

В салоне машины было накурено, вовсю долбила музыка. Я пожал протянутые мне потные руки.

– Трогай! – крикнул Эпикур. – И музончик давай погромче, мы сед-ня гуляем!

– А че за праздник?

– Какой, н***й, праздник, о чем ты? Просто вот пацаны отдохнуть решили, развеяться.

Я улыбнулся. Меня веселило его «отдохнуть», в особенности, если вспомнить те безбашенные пьянки, что обычно под этим подразумеваются.

– Заработались, наверное? – пошутил я.

– Че? – не понял Эпикур.

– Ладно, забей.

Машина вырулила на одну из центральных улиц, и я уставился в замызганное окно, за которым тянулась панорама ночного города. Люди и огни, огни и люди. И тени – куда ж без них? А где-то среди этого мракобесия – чужие жизни, воспоминания, вспышки эмоций и извечная иллюзия любви. Где-то среди этих размазанных по жаре теней, возможно, плелась Даша со своими шприцами. Или мой ночной незнакомец, с охотничьим тесаком в чехле и страшными мыслями в голове. Или еще кто-то, кого я забыл. Таков этот мир. Был, есть и остается. И состоит он лишь из ослепляющих огней, шепчущих теней и разбитых грез. Стремления и поступки – все, что у нас имеется. И нет никакой ответственности, досады, раскаяния… ничего нет. Даже Стабильности, если так поглядеть, нет, и никогда не было. Она тоже оказалась не более чем глупой выдумкой.

– Ну, че расскажешь?

Я повернулся к Эпикуру.

– А че тебе рассказать, дружище?

– Ну, где пропадал? С кем? Че это за любовь такая, о которой ты втирал мне по телефону?

Хотелось кричать.

– Да шутил я, дружище. Какая, к хуям, любовь?! Есть лишь «Т» и «Б», помнишь?

– Конечно помню! – заголосил Эпикур. – Телки и Бухло!

– Телки и Бухло! – подхватили все присутствующие в салоне тени.

– Аминь, – тихо сказал я.

Признаться, ту квартиру я почти не запомнил.

Как только мы очутились внутри, я сразу начал заливать в себя все, до чего мог дотянуться. Я пил жадно, неистово. Я мешал все подряд, открывая новые бутылки, швыряя пустые с балкона. В общем, вел себя так, как если бы то была последняя в моей жизни пьянка. Я курил кальян и что-то пытался втолковать размалеванной, словно третьесортная потаскуха, девице, постоянно и беспричинно мне улыбавшейся.

– Кобыла, – пробормотал я.

– Че? – удивленно заморгала она.

– Говорю, что ты – Кобыла. – Я рассмеялся. – Именно к такой категории я тебя отнесу. Если ты, конечно, не против?

– Относи меня куда хочешь.

И она развязно подмигнула.

Что ж, затушив сигарету об стену, я схватил Кобылу за руку и потащил в туалет. Там я поставил ее на колени.

– Давай соси, – приказал я, уперев руки в стены, чтоб не упасть.

– А просто перепихнуться не хочешь? – жалобно спросила она.

– б***ь, да соси уже!

Она принялась за работу. Меня же все сильней начинало тошнить. Музыка больно долбила по ушам, а в сортир вечно кто-то ломился.

– Идите все на х**! – орал я. – Все-все идите на х**!

На стене висел календарь, с которого мне улыбалась сексапильная девчушка в эротичном купальнике. И я отчаянно пытался себя убедить, будто сосет у меня именно она. Милая девонька из мальчишеских грез, но точно не эта страшнющая Кобыла. В какой-то момент мне стало настолько противно, что я оторвал ее от себя и тупо вытолкал в коридор. Сам же склонился над унитазом, блевал.

Когда выбрался наружу, принялся искать ванную комнату.

– Ты как, братан? – Передо мной возникла ухмыляющаяся физиономия Сократа. – Пыхнуть не желаешь?

– Минутку!

В ванной я долго держал голову под ледяной водой, пытаясь прийти в норму.

Сократа на выходе уже не было. Кобыла ошивалась на кухне и трещала с каким-то дрищем. В мою сторону даже и не смотрела.

– Оно и к лучшему, – буркнул я, направляясь в гостиную.

Квартира была большой, с множеством комнат и несколькими коридорами, и заблудиться в ней не составляло большого труда.

Сунувшись наугад в одну из комнат, я натолкнулся на любопытную картину: трое парней раздевали совершенно невменяемую девчонку, которая безвольным мешком развалилась посреди огромной кровати.

– Дверь закрой! – крикнул один из них.

– А по еблищу не хочешь?

Он метнулся ко мне и мощным ударом сбил меня с ног. Я попытался подняться, но перед глазами все троилось.

– Сейчас-сейчас, погоди, – пробормотал я. – Дай встану, и тогда обязательно тебя расхуячу.

– Ты кто такой, вообще?

– Эй, Серый, – окликнули его. – Бросай ты этого чудилу, давай, присоединяйся. Она вся течет уже!

– Я – твоя смерть, – как можно четче проговорил я, и за это получил ногой пот дых.

Живот свело судорогой, и меня обильно стошнило.

– Хуйло! – закричал кто-то, скорее всего, Серый. – Ты, б***ь, че натворил?!

Не знаю, что бы они со мной сделали, но на мое счастье откуда не возьмись появился Сократ.

– И че это мы тут устроили, а?

Я услышал хлесткий звук удара, и тот, кого звали Серый, полетел в другой конец комнаты.

– Братан, за что? – заскулил он. – Этот кекс сюда вломился, барагозить начал, ковер обрыгал… Я-то при чем?

– Хули ты мне лепечешь, сучье вымя? – рассердился Сократ.

– Сам глянь.

Сократ помог мне подняться.

– Ты как? – спросил он. – Живой?

– Как видишь, – отозвался я, вытирая кровавую рвоту с подбородка. – Перебрал слегка. Объясни-ка, че это за стайка онанистов?

В голове слова звучали вполне разборчиво, но что выходило на деле, остается лишь догадываться.

– Да так, – отмахнулся Сократ. – Шестерки.

– Короч, не знаю, чья эта конура, но не думаю, что хозяину нужна статья за групповое изнасилование. Просто шестерки твои именно это задумали.

Сократ мрачно посмотрел на спящую девушку, перевел взгляд на столпившихся в углу парней. Он был пьян, но не настолько, чтоб не понять смысла моих слов – картина говорила сама за себя.

– Верно, – кивнул он, а после обратился к перспективным насильникам: – Слышь, а вы тут че затеяли, уебаторы? Хата не ваша, так что – беспределить можно, да?

Я сунул руку в карман и нащупал нож-бабочку. Любимая игрушка, которая всегда со мной. Пустить ее, что ли, в дело?

– Да не… мы так… просто хотели повзгреваться, – заикаясь, проблеял один из насильников. – Она ж никакая, сам видишь.

– Втроем?

Парни озадачено переглянулись.

– Так может, вы друг с другом повзгреваетесь, а? – с издевкой поинтересовался Сократ. – Паровозиком выстройтесь и ебитесь, сколько влезет. И будет вам счастье.

– Не… обижаешь же…

– Я тя ща так обижу, крыса помойная! – взорвался Сократ. – Вы тут пацанягу вставляете, девочке жизнь портите, а я, значит, обижаю?!

Меня это уже начало подбешивать. Все эти «умные» разговоры; весь этот «пацанский» треп. Когда уже они начнут действовать?

– Народ позови, – предложил я. – Пусть им по шарам надают или заставят на бутылочке посидеть.

Замечу, что мысль мне понравилась.

– Не-е, – покачал головой Сократ, – пускай катятся отсюда.

– Главного приведи. Того, который на меня выебывался, – попросил я, оставляя в покое нож и пытаясь прикурить сигарету.

Грохот музыки и пьяные визги из соседних комнат уже осточертели. И вся эта ситуация тоже. Хотелось отрываться, а не решать какие-то проблемы.

Тот, кого звали Серым, неуверенно подошел ко мне.

Я посмотрел на него – типичное мальчишеское лицо: впалые щеки, торчащие уши, глазки затравленного зверька. Я обхватил его голову, крепко сжал.

– Запомни, дружище, – прошептал я. – Счастье – в разнообразии.

– Э-э…

Со всей силы я боднул его лбом в лицо. Раздался хруст, что-то сочно чавкнуло и несколько горячих капель попали мне на щеку. Серый взревел, резко отпрянул, при этом чуть не сбил меня с ног. Спасло лишь то, что Сократ вовремя подхватил под руку, не позволив мне вновь упасть.

– Суфа! – заорал Серый. – Ты мне ноф фломал!

– За дело получил, – констатировал Сократ. – В следующий раз будешь знать, как беспределить на чужих хатах. – Затем он обратился к остальным: – А вы, падаль, шмотки в руки и съебали в ужасе. Чтоб я вас, сучар, больше не видел.

Мы вышли из комнаты в лоджию, где не так сильно гремела музыка, да и народу было поменьше. Эпикур уже поджидал нас, попыхивая косячком.

– Ну, ты как?

Я зачарованно разглядывал ночной город. С высоты в семь этажей вид был просто восхитительным.

– Нормально.

– Стряслось чего? – полюбопытствовал Эпикур, разглядывая мое, забрызганное кровью лицо.

– Да все норм, не обращай внимания, – сказал Сократ, а потом обратился непосредственно ко мне: – Жестко ты ему с головы прописал. Думаю, не только нос по пизде, но еще и передние зубы снес.

– Правда? – отозвался я, уже откровенно не понимая, о ком идет речь. – Очень на это надеюсь. Вообще, был бы я норм, удавил бы его к хуям.

И тут я не врал: мне действительно очень хотелось убивать. Резать живое, кромсать, рвать, наслаждаясь воплями…

– Не сомневаюсь, – хмыкнул Сократ.

Эпикур протянул мне косячок.

– Будешь?

– Угу.

– Точно? Не убьет тебя это?

– Да я здоровее всех в этом мире! – воскликнул я, хлопнув себя по груди. И тут же закашлялся.

– Оно заметно, – почесал затылок Сократ.

– Не, все путем, – заверил я.

Мир поплыл перед глазами уже после второй затяжки, вновь затошнило. Нашел на столике бутылку минералки и жадно присосался к ней.

– Ты в порядке? – спросил меня кто-то, чьего лица я не разглядел.

– В порядке. Ток мне больше не наливать. И травы не надо…

Я оставил своих кайфующих друзей и выбрался в коридор. Шатаясь, бродил по квартире, натыкаясь на незнакомых парней и на каких-то некрасивых девиц. Меня не тошнило, но в голове изрядно шумело. Кровь болезненно стучала в висках, и было противно все окружающее. В туалете заперлась парочка; моя Кобыла напилась и уснула на диванчике в гостиной. По чистой случайности я вновь забрел в комнату, где получасом ранее столкнулся с тремя озабоченными мудаками. Девочка мирно спала. Рядом с ней довольно посапывал какой-то тип. Оба были голые…

– От судьбы не уйдешь, родная, – хмыкнул я, выключив свет и закрыв дверь.

Неясные мысли бросались на меня, словно цепные псы. Тысячи размазанных образов, вопросы, на которые нет ответов, и наоборот – ответы, что не нуждались в вопросах. Я видел океан, чувствовал, как руки наполняются жаром. Все в этой квартире были чем-то больны. В этом доме… Черт, во все мире все чем-то больны! Я мог исцелять людей бесконечно…

Но я больше не хотел исцелять. Убивать было проще. Это приносило определенное удовлетворение, согревало душу.

Столкнулся с кем-то на кухне.

– Поосторожней, – сказал он.

– Отъебись!

Вновь началась потасовка, но в этот раз нас быстренько растащили по разным комнатам.

Со мной осталась пьяненькая девчонка. Вертлявая, смешливая, так и пышущая позитивом, она все пыталась убедить меня в том, что я, видите ли, был не прав: не стоит отвечать агрессией на агрессию. Она проникновенно разглагольствовала о том, что нужно уметь прощать людей, прочее в том же духе дерьмо.

– А я ни на кого не в обиде, – буркнул я, разглядывая замысловатый узор ковра.

– Все мы в обиде на всех! – с умным видом изрекла она. – Мы всю жизнь обижаемся друг на друга, и на самих себя в том числе.

– Ты ща хуйню несешь.

– Нет. Это истина! Но она открыта лишь избранным – особым людям, кто умеет видеть смысл.

– Смысл?

– Да, смысл!

– Это интересно, расскажи мне о смысле.

– Понимаешь, смысл в том, что мы созданы для любви, для прощения, для Бога. Но мы заблудились, утратили веру. Мы – самое потерянное поколение.

– Об этом еще наши родичи вздыхали, – вставил я.

– Да. И будут вздыхать наши дети. Следующие поколения будут еще более заблудшими. Это уже видно. Это грядет!

– Что грядет?

– Потерянность и бесполезность. Чему мы можем научить своих детей, если мы сами сбились с пути? Ведь мы понятия не имеем, в каком направлении нам идти, чтобы стать счастливыми.

Я вздохнул. Вспомнил, как когда-то в детстве ждал лета – наивно думал, что оно принесет приключения. Но в большей степени полагал, будто лето станет избавлением. Сначала от моих махоньких школьных проблем, а после – от моей необычности, божественного дара и порожденного им безумия. На самом деле, конечно же, я не верил в это, просто поддавался всеобщей убежденности. Массовая детская галлюцинация, обещающая неслыханную радость каждым летним днем. И, чтобы хоть как-то быть частью нормального мира, я с радостью бросался в эту галлюцинацию. Сначала вот лето, а после… Что?

– Счастье – это иллюзия, – сказал я.

– Вот видишь, ты признаешь это! – Она положила свою теплую ладошку мне на колено. – Ты признаешь, что все прекрасное – не больше, чем иллюзия. Но это ошибка!

– Все иллюзия, – упрямо повторил я. – Есть лишь Стабильность.

– А кто ее создал? Мы не знали, куда идти, не знали, что делать. Мы ничего не знали и всего боялись! Вот мы и топчемся на месте, обживаемся, придумывая себе ложные идеи и прочее. Так мы и породили стабильность.

Я внимательно посмотрел на эту девчушку. А есть ли она на самом деле? Быть может, мой изувеченный разум создал ее, чтоб найти ответы на так мучившие меня вопросы? Может, она – всего лишь мой глюк?

– Слишком уж ты мудреная, – неуверенно протянул я.

– Я не мудреная, – как-то криво улыбнулась девица. – Просто я понимаю всю неправильность этой жизни.

– О’кей, расскажи мне про выход. Как избавиться от Стабильности? Как перестать жить чужими иллюзиями?

– Поверь в себя, – сказала она. – И дорога к истинному Господу нашему откроется тебе. Правда лишь у него. И смысл только в нем.

– Вашему Господу, – поправил я.

– Что?

– Не важно. Но… в твоих словах что-то есть. В детстве Океан говорил мне нечто подобное. Что Бог есть Смысл, что он не принадлежит никакой религии, его нельзя использовать, как политическую куклу для запугивания масс.

– Вот видишь, ты понял меня!

Она заулыбалась.

Я пожал плечами.

– Скажи, что такая, как ты, делает в подобном месте, среди всех этих отбросов и пьяных психов, вроде меня?

– Они не отбросы, а ты не псих. Вы просто заблудшие.

Я вспомнил тени мертвых, что бесцельно шатались темными улицами душного города; тени, которые не знали, куда им податься. Вспомнил их стоны, сводившие с ума. Так было до того дня, когда в мою жизнь пришла Даша. И так было после того, как Даша ушла.

– Все равно, что ты здесь делаешь?

Она явно смутилась.

– Подружка привела, сказала, будет классно.

– И как, классно?

– Здесь так, как и ожидалось. Поэтому хорошо, что я вовремя застала вас там, на кухне. Теперь я смогла открыть тебе глаза на суть вещей. Теперь ты знаешь. А это для меня очень важно. Значит, день прожит не зря.

Я почесал щеку.

– Стало быть, это и есть твой личный смысл – направлять заблудших?

– Мне кажется, что так и нужно жить, – убежденно произнесла она. – Нужно помогать людям обрести веру в самих себя.

– Какое избитое клише.

– Вовсе нет, почему ты так считаешь?

– Потому, что это – твоя личная иллюзия, – сказал я. – Твой надуманный смысл, чтобы хоть как-то скрасить топтание на месте.

Не дав ей опомниться, я поцеловал ее в губы. Она не шибко сопротивлялась.

И потому, несколько минут спустя я уже грубо трахал ее, поставив на колени и пристроившись сзади. Мне пришлось порвать ей белье, так как снять его я попросту не сумел – настолько плохо слушались руки. И вот, даже не прикрыв дверь, я засовывал член внутрь нее, долбил и долбил, грубо обхватив ее за пухлую талию. Она же тяжело дышала, царапала ногтями ковер. Что-то шептала. А я пускал густую слюну ей на спину, смутно понимая, что кончить, скорее всего, не удастся.

– Ну? Как тебе смысл? – прорычал я в душный мрак комнаты. – Нравится, а?

– Да-а-ах, глубже…

– Вот тебе смысл! Получай его, тупая сука, получай же!

А после что-то нашло на меня, и я закричал уже совершенно иное:

– Будь моим летом, ебучая проблядь! Будь моим летом, слышишь?! Будь моим летом!..

Эти слова безумно завели, а еще через мгновение меня буквально скрутил сильнейший оргазм…

Придя в себя, я кое-как поднялся с пола, застегнул ширинку и кинулся прочь из комнаты. Мне было настолько дерьмово, что я даже не обратил внимания на удивленные возгласы, на то, как девчушка звала меня, просила вернуться…

– Вот как мы поступаем с новоявленными Мессиями, – зачем-то пробормотал я, пробираясь к выходу.

– Ты куда, брат? – спросил меня кто-то.

– Воздухом подышать…

Я отыскал в коридоре свои кеды и кое-как натянул их на ноги, в последний раз глянул на этот пьяный рай – нужен ли он мне? вернусь ли сюда? – и шагнул прочь.

Нет, возвращаться я не планировал.

№34

Солнце сияло, а вокруг не было ни единого шума.

"Ну наконец-то можно спокойно лечь и позагорать" - подумал Макс и развалился на лежаке. Но стоило только ему закрыть глаза и надеть чёрные очки, полностью предаваясь тёплым солнечным лучам, как послышались шаги. Макс вскочил с раздражённым видом. К нему приближался Нурберген. Подойдя вплотную и посмотрев на Макса сверху вниз, он сказал:

- Улиана решила салат сделать, спрашивала, на тебя готовить?

- Какой салат? - спросил Макс, нахмурившись. - Овощной?

- Да, помидоры там всякие, огурцы, веганская закуска, в общем. Будешь?

- Нет. Не буду. - Сначала Макс ответил спокойно, а затем злобно бросил - Что я вам, жук какой-то, пустые овощные салаты жрать? Мясо было бы, поел, а так...

- Понятно. - Ответил Нурберген, направился к краю яхты, перелез через низенький леер, снял майку, показав могучий пресс, и прыгнул в воду.

"Будь ты проклят, Нурбер, вот как специально меня с Улианой к себе на яхту позвал, сейчас опять вылезешь из воды, будешь своей голой фигурой перед моей девкой светить".

От таких мыслей Максу уже не хотелось загорать. Он заложил руки за спину и быстрым шагом принялся ходить туда-сюда и топтать нос яхты. Лицо его выражало злобу и раздражение. Он ждал. Ждал этого момента.

"Сейчас, сейчас, сейчас... - он нервно усмехнулся, — вот он вылезет из воды, будет вертеться рядом с Улианой, заигрывать с ней прямо на моих глазах, а она... она... отдастся ему ночью, - он снова усмехнулся. - Давненько я замечал за ними, замечал... неровно друг к другу-то дышат, хе-хе-хе..."

Нурберген тем временем уже вылез забрался обратно на палубу. Макс почувствовал жар. Он ожидал дальнейших действий своего друга, который сейчас зачем-то надел майку на сырое тело. Еле-еле натянув её, Нурберген отправился в центральную каюту - там, где кухня. Там, где она. Там, где Улиана.

Макс вскрикнул от злости и три раза топнул ногой о палубу.

- Ну ничего, ничего... - прошептал он.

Ему вдруг показалось, что прозвучал смех Улианы. Макс сжал челюсти, дыхание участилось.

Он подкрался к входу к центральной каюте, чтобы подслушать их разговор. Осторожно подобравшись к двери с круглым небольшим окошком наверху, Макс начал выслушивать разговор:

- ...сел и сгорел!

- Ха-ха-ха-ха! - послышался приятный женский смех. - Так ведь глупый анекдот!

- Но ты рассмеялась.

- Ну да, но скорее от глупости.

Молчание. Затем Нурберген спросил:

- Я уже говорил тебе, что ты красивая?

"А-ха-ха-ха, ага, поймал, поймал! Скоро за всё ответишь, ответишь!" - подумал Макс.

- Нет, не говорил. Спасибо, Нурберг. (Друзья звали Нурбергена Нурбергом)

Она немного помолчала и добавила:

- Жаль, что Макс редко делает мне комплименты.

- Ну, вместо него комплимент могу сделать я.

У самого Макса лицо налилось кровью и перекосилось от гнева.

- Давай закончим разговор. Вдруг Макс подслушивает. Знаешь же, он у меня ревнивый.

"Я у тебя ревнивый? Может быть, это ты у меня потаскуха?" - пронеслось в голове у Макса.

Тут он поднялся, распахнул дверь в центральную каюту и, не глядя на Нурбера с Улианой, победным шагом, гордо подняв голову, прошёл к холодильнику, достал оттуда бутылку виски и вышел из каюты, захлопнув за собой дверь.

Нурберг и Улиана стояли ошарашенные. Они то смотрели на дверь, то друг на друга, но не садились и не начинали разговора около двух минут; потом Нурберг с гневным выражением лица выбежал из каюты за Максом.

Тот сидел на корме яхты, свесив ноги и, морщась, глотал виски с горлышка. Его губы тряслись, как будто перед плачем.

Заметив друга в столь скверном состоянии, Нурберг слегка охладил пыл, успокоился, подошёл к Максу и сел рядом. За всё это время Макс не взглянул на него ни разу.

Решив, что в таком состоянии он может просидеть долго, Нурберген начал диалог:

- К чему все эти выкрутасы, Макс?

Тот сжал челюсти и резко посмотрел на Нурберга.

- Выкрутасы?! - спросил он. - Да, когда твой лучший друг подкатывает к твоей девушке прямо на твоих глазах, а ты пытаешься ему помешать, то это выкрутасы, да!

Тут Нурбер подумал, каким образом взятие бутылки виски Максом могло ему помешать. Не додумавшись до ответа, он сказал:

- Я вовсе не подкатывал к Улиане. Что, любая беседа с твоей девушкой — это подкат, а с её стороны - измена? Бред.

- Беседа! - воскликнул Макс. - А вот это твоё "Ты красивая" тоже часть беседы?!

Нурбер остолбенел.

- Ты что, подслушивал нас? - спросил он.

Макс понял, что неловко раскрыл себя. Но всё же сделал ответный шаг:

- Да, подслушивал! С такой девушкой, виляющей хвостом всем вокруг, легко параноиком стать.

- Во-первых, - Нурберген стал постепенно повышать тон, - ты не параноик, а просто ревнивый до ужаса, до высшей планки, скоро повернёшься на этой ревности, я прямо чувствую! Во-вторых, Улиана не виляет хвостом, и не смей так говорить! - Нурберг уже повысил голос до критической отметки, чуть не сорвавшись на вопль.

- А-ха-ха-ха-ха-ха, повернёшься на ревности... ха-ха-ха-ха-ха, не смей так говорить... - Макс громко захохотал, широко раскрыв рот и задрав голову, как будто выглядывая что-то на небе, - а-ха-ха-ха-ха!

Нурберг кипел от злости. Когда Макс прекратил смеяться, громко выдохнув: "Ух б*я!", Нурберген тоже слегка успокоился и начал:

- Дело в том, что ты не понимаешь причины наших отношений с Улианой, близких, но не настолько, чтобы подозревать её в измене.

Макс, улыбнувшись, внимательно посмотрел в мелкие задумчивые глаза Нурберга, спросив:

- Давай, расскажи-ка мне причину ваших "не настолько близких отношений", ха-ха!

- Я даже не знаю... как начать...

- Издалека, - прервал его Макс.

Нурберг нахмурился.

- Ну... ты ведь... знаешь, - пробубнил он, - у меня... эх. У меня же брат недавно разбился на машине. В аварию попал.

- И что? - ухмыльнувшись, спросил Макс.

Нурберген покраснел.

- У меня и так никого... а тут ещё и вдруг он погиб... я один. В одиночку. Только друзья у меня остались, и тех немного. И друзья ли? Крутятся вокруг, крутятся, а кончилось бы моё состояние, всё моё богатство - исчезли бы. Испарились.

- Я с тобой не ради денег. Мы с тобой друзья давным-давно, ещё до того, как у тебя богатый дядечка умер, и ты все денежки его заграбастал, - заметил Макс.

- Ты мне не друг.

Макс опешил.

- А кто я тебе? - спросил он чуть ли не с обидой в голосе.

- Ты раньше был моим другом. А сейчас... сейчас ты уже не тот Макс, с которым я дружил раньше. Сейчас ты другой - чёрствый. Сухой. Безразличный. Циничный, не знаю, чтобы ещё подобрать, чтобы точно определить твою суть. Не знаю, всегда ты таким был, или сейчас только начал превращаться в зверя. Впрочем, меня это не волнует.

- А зачем ты тогда меня вообще пригласил сюда, к себе на яхту?!

- Чтобы Улиана чувствовала себя в безопасности.

- Ааа, понят... так, постой! Что это значит?

- То и значит. Мне неинтересно с тобой общаться. А Улиана - не такая, она лучше тебя. Она пока не превратилась в чёрствую и сухую, находясь рядом с тобой. Поэтому я хочу общаться только с ней. А не с тобой. Но так как одну её нельзя приглашать, я позвал и тебя.

Макс сидел неподвижно и не моргая. Он даже не смотрел на Нурберга. Его глаза были как будто стеклянные.

- А общение мне нужно, знаешь... чтобы легче пережить отсутствие... ай! Что я тут перед тобой распинаюсь! - воскликнул Нурберген, поднялся и ушёл куда-то.

Макс сидел и смотрел на бескрайнее море и уходящее вглубь него солнце.

---------------------------------------------------------------

Вскоре Макс вернулся в свою с Улианой каюту всё с той же бутылкой виски в руках. Только он лёг подремать, как раздался робкий стук в дверь.

- Да! - крикнул Макс.

Дверь тихонько распахнулась и в каюту вошла низенькая, хрупкая на вид девушка с длинными рыжими волосами и большими зелёными глазами. Она стыдливо устремила взгляд в пол.

- Прости... прости, Максим, - промямлила она.

- Ха-ха-ха, что ж ты извиняешься, Улианочка! Ничего же страшного! Ничего не произошло такого, чтобы удивиться! Женщины частенько ходят налево, знаешь ли!

Улиана всхлипнула.

- У нас с Нурбергом ничего не было, пойми, Максим, прошу!

- Хе-хе-хе-хе, я, значит, Максим, а он Нурберг! Дальше будет - Нурберчик?

- Зачем ты так цепляешься? - обидчиво спросила Улиана.

- Просто так. Вот захотелось мне, хоть ты тресни! Так зачем ты пришла?

- Переночевать, - сказала она и снова виновато отпустила взгляд.

- Эге! Да что ж ты за женщина такая?! Ото всех по куску забираешь: у меня спать хочешь, а с ним хочешь переспать, хе-хе, вот такой вот каламбур!

Улиана дала волю чувствам и зарыдала.

- Не плааачь! А переночевать я у себя не дам - иди к Нурберчику, хе-хе!

Прикрывая лицо руками, Улиана выбежала из каюты.

Макс поднялся с кровати и закрыл каюту, чтобы никто не мог пройти, а затем рухнул на кровать и моментально уснул.

На следующее утро он, проснувшись, первым делом допил вчерашнюю бутылку виски, открыл дверь и вышел вдохнуть свежий морской воздух и прогуляться по яхте.

Во время прогулки он не раз встречал Нурберга, но оба сделали вид, что не замечают друг друга.

Шагая по носу яхты, позади Нурбергена (казалось, что он ходит по яхте кругами) Макс заметил, что его бывший друг уронил бумажку, подозрительно напоминающую деньги. Он подошёл поближе - и правда, самая что ни на есть пятитысячная купюра!

"А он не заметил, как она выпала? А может он специально так делает?! Вряд ли стоит брать" - подумал Макс, но, не сдержавшись, всё-таки взял деньги и ринулся к себе в каюту.

Переведя дыхание, он внимательно рассмотрел купюру.

"Нечестно как-то, взял и убежал, как маленький противный воришка... а с другой стороны - почему я должен эту купюру возвращать? Сам виноват, сам посеял, а я что - я подобрал... моей вины нет. Да и вообще - он мне вчера такого наговорил, что, по сути-то, должен ещё сверху накинуть денег. Но я не буду у него выпрашивать, нет, не буду! Сам придёт и отдаст, если человек честный. Хоть я уже у него взял, хе-хе-хе-хе!"

И спрятал деньги в карман шорт.

Только улёгшись на кровать, он услышал стук в дверь.

- Будьте вы прокляты все, почему надо стучаться именно когда я ложусь на кровать?! Войди!

Дверь распахнулась и вошёл Нурберг. Он с ходу спросил:

- Не видел деньги?

- Какие деньги? - недоумённо спросил Макс.

- Пятитысячная купюра! Представляешь, незадача какая? Угораздило же меня взять кошелёк на яхту! Ищи-свищи её теперь! В море упала что ли?

- А что ж дома не оставил свою купюру?

- Дома... Дома не могу.

- Почему?

- Потому что не могу без денег.

- Это как? - усмехнулся Макс.

- А вот так! Надо всегда, чтобы деньги рядом были. Без них, знаешь, как-то себя неуверенно чувствую.

- Ммм, бывает.

Нурберген вышел, но сразу же вернулся и сказал:

- Я повернул яхту обратно. Я высажу тебя и Улиану.

- Я ещё вчерась понял. А Улиану оставить можешь себе, пользуйся, хе-хе-хе!

- Зря ты так, Макс.

- Что "зря"?

- С таким отношением к людям живёшь. Всех подозреваешь во всём, девушку свою же оскорбил и выкинул из каюты, зря с цинизмом живёшь, к добру не приведёт, такие как ты плохо живут и умирают рано, уж прости.

- А от чего же умирают? Почему плохо живут? Потому что всякие противные морализаторы достают? Ха-ха-ха, - усмехнулся Макс, довольный своей издёвкой.

- А мне почём знать, от чего умирают? Ты же циник подобного типа, вот, значит, скоро узнаешь. Повесишься ли, сопьёшься ли, вскроешь ли вены - тут уж на вкус и цвет, ха-ха-ха, - тут уж усмехнулся сам Нурберг.

Максу стало не по себе. Он решил свести разговор на другую тему:

- А что же, циники, по-твоему, разных типов бывают?

- Ну да.

- Так расскажи.

- Ну, их, вероятно, только два типа. Первый тип — это люди, которые видят пороки общества и от того это самое общество ненавидят, стараясь искоренить эти пороки в себе. - Тут он сделал небольшую паузу, вероятно, чтобы дать Максу время обдумать информацию.

- А второй? - поинтересовался Макс.

- А второй — это люди, которые видят пороки общества и от этого общество ненавидят, но они не стараются искоренить пороки в себе. Они наоборот, живут с мнением "Если все плохие, то чем я хуже их?". И, знаешь, они очень хорошо вживаются в роль мерзавцев и подонков, прикрываясь якобы "цинизмом". Это и правда цинизм, но нездоровый. Скорее, как раковая опухоль в мозгу человека.

- К чему ты это всё? - спросил Макс.

- А-ха-ха-ха-ха! Да ты же сам спросил!

- Ах, ну да, точно, - рассеянно пробормотал Макс. А затем спросил:

- А как ночь с Улианой? Она хороша?

- Зря ты так, я же говорю. Ничего у нас с ней не было.

- Не верю!

- Не Станиславский, чтоб не верить. А она тебя, кстати, любит. Очень вчера расстроилась, ты её обидел серьёзно.

- Нет. Она меня не любит. Меня никто не любит! - сорвался вдруг на крик Макс.

- Почему?

- Потому что меня никогда никто не любил! - со злобной гримасой завопил он, чуть не заплакав, - никто, даже родители!

- Родители тебя любили, наверное, а ты сейчас так про них... Мне бы обидно стало.

- Отец меня до шестнадцати лет лупил за любой косяк тоже от любви, да?! Да-да, они все меня любят, все-все-все!

- Ты в истерике. И бредишь.

- Нет! Ничего подобного! Я просто-напросто бесполезный человек!

- И так тоже не надо говорить.

- Почему? Ты мне запретишь?! Нет! Нельзя запретить то, чем человек только и занимается! А я ведь только говорю, говорю-говорю-говорю, и ничего больше! Я никчемное бесполезное существо, у которого отсутствуют таланты и способности, я ничего не умею, я ничего не могу! У меня нет работы! Нет работы! В двадцать шесть лет! Если бы я не нашёл Улиану с её квартирой, из-за которой она бабку свою отравила, был бы нищим, никто бы мне не помог, и ты тоже, со своими деньгами! Я червь, я просто червь!

- Довольно!!! - заревел Нурберген и выбежал из каюты.

На палубе стояла Улиана. Она со слезами на глазах спросила у Нурберга:

- Что произошло?

- Сбрендил твой кавалер, в истерике бьётся!

- И что теперь делать?

- Срочно плыть обратно. Эх, казалось бы, такой хороший денёк - тридцать первое мая! Дверь в лето, считай. А он всё испортил со своей ревностью, сволочь! - прорычал Нурберген и побежал в командирскую каюту.

- Больше никогда не свяжусь с ним! Будь он проклят! - кричал он.

--------------------------------------------------------------

Вечером яхта причалила к порту.

Нурберген подошёл к каюте Макса и крикнул сквозь дверь:

- Конечная! Вылазь!

Макс, вяло перебирая ногами, выполз из каюты и посмотрел на Нурберга.

- Чего ты смотришь?! Убирайся, убирайся к себе домой! Чтобы я не видел тебя больше, чтобы не встречал тебя в своей жизни, проваливай, несчастный!

Макс бежал, что есть мочи. Отбежав на достаточное расстояние от яхты, он достал телефон и заказал такси.

Расплатившись с пятитысячной купюры, Макс вышел из машины и побежал домой. Там его уже ждала Улиана. Они не разговаривали и даже не смотрели друг на друга - как и утром Макс не разговаривал с Нурбергеном при встрече.

Вечером Макс упал на кровать и заснул, не переодеваясь и не раздеваясь.

--------------------------------------------------------------

Проснулся он в половине шестого утра. Улианы не было. Побродив по квартире, Макс не нашёл её. Но на обеденном столе в кухне он нашёл записку. В ней было написано:

"Дорогой Максим!

Я приняла решение, которое не могла бы принять ранее. Оно пришло спонтанно. Я решила уйти. Уйти из квартиры. Уйти от тебя. Куда? Я не знаю. Может, к Нурбергену. Может, к родителям, что маловероятно. Я справлюсь.

Тебе я оставляю квартиру на попечение. Это не подвох. Живи и пользуйся на здоровье. Мне нисколько не жалко.

Прости. Я до последнего не собиралась уходить. Но я не могу существовать рядом с тобой. Ты - зверь. В тебе нет ничего положительного - одно отрицательное. Ещё раз прости.

Не твоя Улиана".

Макс скомкал записку и кинул её в стенку. Записка, отрикошетив, упала на кухонную плиту.

Макс ходил по квартире туда-сюда. Вдруг он решил открыть окно - посмотреть на улицу. Это решение пришло к нему спонтанно и неожиданно - Макс не любил открывать окна. Отчего-то.

За окном шёл сильный ливень. Небо было густо затянуто серыми тучами.

"Вот оно - лето."

Он открыл окно.

"А вот она - дверь в лето".

Макс крикнул в окно:

- Летоооооо!

"Ну здравствуй, лето, дорогое! Позволь войти к тебе через дверь!"

Он встал на подоконник.

0

10

№35

FAREWELL

"Что у меня осталось?" - задаю себе этот вопрос и продолжаю бежать, продолжаю искать.

"Где я?"

В этом мире нет ничего кроме бесконечности лестниц и этажей. Я не знаю, как здесь оказался, но отчетливо помню - мне нужна одна единственная дверь. Номер 86. Почему, и что там - не помню.

Сзади крадется тьма. И вот уже лестничный пролет за спиной растворяется в пустоте. Неизбежность крадется следом, пожирает камень ступеней, жадно вгрызается в проржавевшие насквозь перила. Я знаю, что исчезну, как только Великое Ничто коснется меня. Знаю и продолжаю бежать. Вверх. За спиной, на растрескавшемся кирпиче немых стен безумия отпечаталась цифра "424". Этаж или чья-то злая шутка?

Пролет, еще пролет. Под ногами скрипит песок. Этаж "022". Здесь все вразнобой. Вверх. Тьма гудит, шипит и скрежещет, ей все равно. Но я знаю, она идет за мной. Каждая клеточка мироздания прорастает плесенью, рассыпается под натиском неизбежного. Все труднее дышать, тяжелее бежать, но я не сдамся так просто.

Зачем? Что у тебя осталось? - шепчет Бездна. - Остановись, останься.

Я кричу, я глотаю влажный ветер, раскаленный сумрак серых стен прожигает плоть электродугой. Но я близко, я чувствую ее. Этаж, еще этаж. Сердце с остервенением толкает густую кровь по стонущим венам.

"Еще чуть-чуть!"

На площадке номер "20052018" я замер. Застыл, недвижим, айсберг, тонкая струна-нерв.

"Здесь!"

Ноги проваливаются в бетонное крошево, ставшее зыбью. Бездна не отпустит просто так, без боя. Мое тело - хрупкий сахар, ударь посильнее - треснет, рассыплется. Я лишь тень, сквозь магистрали пульсирующих вен вижу босые ступни. Я исчезаю.

Она зовет и я рвусь вперед, на какой-то миг снова осязаем, эфемерность души вновь обрастает плотью и я бегу. Впереди зеркальный корридор, в конце тьма. Бесконечность дверей, некоторые с номерами, некоторые без, некоторые заперты на огромные замки. Мне нужна лишь одна. Вот она - красная дверь, над ней из стены торчит тусклая лампа, острым конусом света режущая наползающий хаос. Я у цели.

Кажется, что шел к ней целую вечность, невозможное для подсчета количество этажей, сумерки лестничных пролетов, вселенная бетонных блоков заключенная в саму себя. На уровне глаз в красное дерево впились заветные цифры, отливающие золотом в полумраке. 86, что это значит?

Хватаю ручку, дергаю дверь на себя и Бездна за спиной взрывается жутким ревом. Нестерпимый свет, бьющий сквозь узкую щель проходит насквозь, я чувствую солнечный ветер. Я ныряю в океан света, навстерчу запаху. Ее запаху.

Вечер. Небо - пергамент, и лишь над горизонтом едва тлеет персиковая кромка облаков. Я стою на холме, где-то далеко внизу шумит прибой. Узкая тропка из растрескавшегося от времени камня, петляя в зелени спящего сквера, уходит к пустынному пляжу. Я чувствую. Чувствую вкус соли на покрытых пылью холодных губах. Я слышу зов ветра, наполняющего грудь вечерней прохладой. Я помню это место.

Шорох ног по гравию нарушил безмятежноть летней тишины.

Заветное имя сорвалось с губ. Она рядом, легонько коснулась моей руки.

"Привет"

Я смотрю в ее глаза, я говорю:

- Что произошло?

Она улыбнулась, но тут же на нежном бледном лице появился отпечаток какой-то неземной грусти. Стиснув зубы упираю взгляд в шероховатый камень под ногами, понимаю. Я понял, все понял, но от этого не стало легче.

Я попал на этаж памяти и открыл дверь в лето не просто так. Я пришел попрощаться. Попрощаться с той, кого больше никогда не увижу. Не услышу ее голос - полевой ветер. Не услышу смех - переливчатую трель райской пташки. Я больше никогда не почувствую ее дыхание на щеке. Не поймаю биение сердца за тонкой перегородкой ребер, толкающего беснующуюся от чувств кровь по узловатым руслам вен. Я исчезаю. Умираю.

Угас, как последний день лета, как последний луч солнца перед наступлением осени. Уснул на ее руках, блаженный червь. Не хватит слов, чтобы выплеснуть на бумагу все эмоции, не хватит секунд, что я еще вдыхаю, упершись в ее колени холодным лбом. Ее прикосновения врезаются пружинами в гниющую под натиском неизбежности плоть, рвут, заставляют кровоточить саму душу, если от нее хоть что-то осталось.

Угас, вместе с тем, как последний вздох, последний отголосок лета срывается с ее губ в прощальном поцелуе.

Кукла, что нянчит на дрожащих руках лишь пепел. Он растает вместе с дождем, ранним утром, никак не раньше. Я люблю... Любил. Что есть любовь? Мистерия, ад, оргазм последнего вздоха, гул крови, зов сердца, наконец - исчезающий во мраке свет, к которому тянется душа. Дабы, перед тем, как уйти, в последний раз ощутить вкус жизни и навсегда раствориться в ледяной пустоте.

№36

Преданье старины глубокой. /отрывок/

- … Вот и поселились на краю леса, где им князюшка указал, - продолжила с лежанки старуха. – Пришлым, да безродным, знамо дело, трудно пришлось. Ну, да ничего, обжились помаленьку. Землянку вырыли. Влада знатная травница была, заговоры знала от всякой хворобы.  Людишки к ней и потянулись каждый со своей бедой. Сам князь не раз за знахаркой посылал. Пытались к ним и злые душой наведываться. Они как рассуждали, если рода нет, то и защиты просить не у кого. Но таких хозяйка враз отвадила. Стали её после этого колдуньей называть, да сторониться. Якобы Чернобогу  Влада поклоняется и служит. Но болячка прицепится, али зверь порвёт – кого звать? – смирились…

  Под мерное потрескивание лучин и тихий голос бабки, да от тепла печки, разморило Аскольда. Он и задремал, притулившись спиной к горячим камням. И привиделась ему чудная картина…

  На высоком холме стоит княжеский дом, высоким частоколом огороженный. А во дворе дружина в поход собирается. Конники своих удалых жеребцов под уздцы держат, готовые в сёдла вскочить. Князь Велимир жёнам наставления дав и тиуна седовласого за себя управлять оставив, спускается с высокого крыльца. Вот уж и коня буланого ведут холопы. 

- Постой, князь! – Бросается к нему, будто из тени возникшая, высокая женщина в чёрной запоне.

- Да как смеешь, ты, мне дорогу закрывать? – гневается князь.

- Хоть убей меня, но выслушай! Задержись на две луны. Печенеги к нам идут. Большая беда будет!

- Откуда знаешь? Мои, вот соглядатаи совсем другое говорят.

- Духи земли предупреждают…

- Э-э, - надменно протянул господин, насупясь, - с коих пор, знахарки предсказаниями ведают? То дело волхвов, аль жрецов в капищах! Мне Спиридон добрую дорогу предсказал и славное возвращение. – Велимир вскочил в седло. Конь затанцевал под ним от нетерпения. И уж вся дружина верхами стоит. А женщина всё путь закрывает. Мог бы, и сшибить, да смягчилось сердце. – Ты моего сына из лап лихорадки вырвала, потому только и прощаю дерзость твою. Иди Влада и не кликушествуй понапрасну! Не пугай народ…

Отступила ведунья. Кто она такая, чтобы князь её слушал? Что поделаешь? Жизнь всё по своим местам расставит. 

Двинулось воинство, только пыль придорожная из-под копыт. Челядь и народ сдвинулись, провожая взглядами родников. Следом за ними и Влада ушла, а как? – никто не приметил. Только рядом стояла, ан – уж след простыл. Эх! Не иначе, как ведьма. Может и зря её князюшка не послушался. И стали люди, исподволь, беды ждать. А её - нет, да нет. Им бы радоваться, что всё вроде, обошлось, а они злятся. Будто не беду накликали, а хлебный дождь обещали.

  Хорошо за стенами крепостницы на воле! Простор. Чистый синий купол неба. Птичий перезвон. Поля, да перелески. Луга многоцветьем пестрят, гудят пчелиным усердием, дурманят пряным ароматом. Летит Чубарый, как птица! Далеко позади, оставил свиту Ярик, выпустил сокола на цаплю, да за ними погнался. Цапля хитра, а балабан ещё молод, охотиться только учится. Унеслись они далеко. Не заметил охотник, как на заповедном месте оказался.

И тут метнулась перед ним тень не тень – девица в вышитой рубахе, русые волосы почти до пят, на лбу лента червонная, вышитая. Чёрные глаза под соболиными бровями сердитым взглядом свербят.

- Стой! – кричит, руки вверх подняла.

Шарахнулся от неё в сторону конь и замер на всём скаку, как вкопанный. Княжич едва в седле удержался. Взвился в нём гнев буйным пламенем, охватил, разум затуманил.

- Да как ты смеешь, мне, твоему князю, дорогу закрывать?! – кричит.

- Ты ещё не князь, а я не раба!  - Не сдаётся Малуша. – Как, ты, смеешь в запретный луг без разрешения въезжать?!   

- Не тебе о том судить, безродь, - набычился всадник. – Научу, как князя своего уважать!

  Знает, что не прав. Опамятовался уже и дочку знахарки признал. А гордыня своё твердит. Засвистела плётка. Обожгла, рассекла руку до крови, что лицо загородила. В другой раз взлетела, да крепкая дядькина длань удар остановила. 

- Остынь, Ярослав! - Вовремя спутники подоспели. 

«Ничего, сочтёмся ещё! -  шипит. Отец вернётся и выйдет Ярослав из-под опеки дядькиной. Самый срок полноправным взрослым становиться. Обряд пройден, значит, сам себе голова.  - А там посмотрим - кто кому указ!» 

И уже отъезжая, обернулся. Эх, хороша девка! Ни одной посадской красавице с ней не сравниться. И лицом и телом – всем взяла. Жаль, в жёны отец взять не разрешит – безродная.  Да и невесту, поговаривают, сосватают осенью из богатого рода. Кто знает, какую из себя, а то мучайся со страхолюдиной.   Но, коли замуж нельзя взять, то иначе возможно. Скоро день заповедный  -  Купала. Вот тогда не уйдёт девчонка. Отловлю, а там – посмотрим!  А Малуша смотрит  – глаза, как раскалённые уголья горят от унижения. Обиду теперь затаит. Сам виноват, дурачина, она же его спасала.

- Не по себе ветку рубишь, племянничек! – хохотнул Мстислав, хитро поглядывая на подопечного. – Вижу – что-то ты задумал. Только не по зубам тебе добыча будет. Она, хоть и безродная, да свободная. А ещё, говорят, что ведьма! Это не холопкам подолы задирать. И не посадские, коих посулами, да подарками уговорить можно…

- Посмотрим, - сквозь зубы рыкнул Ярик и, приняв на перчатку промахнувшегося  сокола, стеганул своего коня, вымещая на нём всё своё недовольство. Мчался на Чубаром, пока ветер пылающее лицо не охладил, да спесь не унялась. 

Вот и закончилась неделя русалочья. Наступила ночь заповедная, ночь Купальская. Воспылали на берегу высокие костры. Весь народ воедино собрался. Закружились вокруг самого большого три хоровода – каждый в свою сторону. Вознеслись к небесам песни звонкие. И все у огня равные, как издревле повелось – нет ни холопов, ни князей. 

Парни и девушки посолонь идут, слева направо, рука за руку движутся в честь Хорса круглого. Ярик сразу в хороводе Малушу приметил, схватил за руку, круг разорвав и по новому перестроив. Думал, что злиться на него станет, а она улыбается. Диво дивное, как хороша! Венок свой ему на голову надела. Вся злость затаённая, да мысли чёрные из головы выветрились. Совсем Ярик голову потерял – не видит вокруг себя никого. Весь вечер от девушки не отходил, наглядеться не мог. Вместе через огонь прыгали и в реке омывались, и огневицу по воде пускали. 

Время уж к полуночи. И Смаргл  крылатым псом по небу бежит навстречу Хорсу. Только в эту пору братьям встреча да разговор длинный предначертан. 

Повлекла девица княжича в лесную завесу цветок папоротника искать. А тому совсем не цветок надобен. Но сторонится прелестница объятий жарких, слов страстных. Всё куда-то ускользает и далее манит, за собой зовёт. И несётся за приманкой своей парень сломя голову в несбыточной надежде сквозь кусты и подлесок. Под плотным древесным пологом тьма тягучая собралась. Только рубашка белым сиянием мерцает, да смех колокольчиком звенит. 

Неведомо как случилось, что внезапно замер Ярик на месте, словно кто-то невидимый преграду поставил, далее не пустил. Прохладным ветерком остудил буйну голову. Упал с головы венок дарёный. Увидел тогда в лунном сиянии, что стоит на самом краю обрыва, и нет никого впереди. Морока всё. Ещё шаг  али половинка и лететь бы ему кубарем вниз прямо в камыши прибрежные. А там! Говорили ему про нечисть, что в купальскую ночь пробуждается, только всё не верилось. Глянул и обомлел: копошатся внизу, ползут из воды лобасты горбатые в отрепье, да тине, чуют живую плоть. На мертвенных старушечьих лицах глаза злобно светятся. Такие коли нападут, то на лохмотья  рвать станут, живого обглодают до костей.

Шарахнулся парень в сторону от края. Оглянулся вкруг – весь лес огоньками светится. Мерцают неясные образы девиц, да чудищ невиданных. Опрометью прочь кинулся вдоль берега к людям, где ещё пылали костры и слышались песни. Не стала его нечисть преследовать то ли заступников невидимых остерегалась, то ли так уже позабавилась. Лишь хохот беглеца по пятам преследовал.

Не стал о своём позорище Ярослав никому рассказывать – засмеют, ведь! Только зло в душе его укрепилось на Малушу. Она и только она всего виновница!

… День летний, хоть и длинен, да и он кончается. Месяц липень на целебные травы, да коренья щедр, на целый год заготовить надобно – только поспевай! Вот уже и луна в полную силу входить стала. Тихий вечер опускался на разгорячённую землю. Даждьбог, в огненной короне своей, уходил за завесь. И плащ из малиновых и алых облаков плыл за ним, кутая, как перед бурей.

Неладное привиделось вскоре. Над посадом колыхалось чёрное дымное марево. Языки пламени, как жертвенный костёр, лизали княжеские хоромы. Малуша бросилась было вперёд, забыв обо всём, но мать резким движением остановила её порыв.

- Стой, сейчас ничем не поможешь, только на нас беду навлечёшь, - Влада смотрела из-под руки вдаль. – Вот и сбылось предсказание.  Глупые люди наказаны. А нам с тобой предстоит им помочь. 

  …В шатре хана Гарея было нестерпимо душно от дыхания десятка людей. Воины расположились на войлочных подстилках вповалку. И отдых и охрана одновременно. Ярослава отчего-то берегли, как зеницу ока: его не гнали в веренице невольников, а везли со связанными позади руками на лошади, кормили и поили. Кто были эти воины в меховых шапках, он не знал. Говорили они на каком-то гортанном языке присвистывая и шепелявя, посмеивались беззлобно, глядя на пленника. Цокали языками. 

Только сам глава воинства говорил с парнем на его языке. Он ткнул княжича в грудь и назвал - Ярослав, указал на себя – хан Гарей. «Будешь послушным – будешь целым». По бокам и сзади сопровождали пленника хмурые воины. Вначале княжич гордо взбрыкивал,  отказывался и от воды и от еды, но вороги ломано объяснили, если он не будет есть и пить – ему насильно вольют. Слишком ценный товар.

И Ярик решил не противиться, а копить силы и смотреть в оба, что бы сбежать при первом же удобном случае. «Должен же кто-то отомстить за гибель соплеменников и семьи» - уверил он себя. Что он помнил о нападении? Очень мало. Слишком быстро для него всё закончилось. С утра он собирался снова на охоту, но дядька не пустил, заставил с мечом упражняться до дрожи в руках. Странно, как скоро и незаметно для охраны проникли они во двор, растеклись смертоносным потоком. Засвистели стрелы. Затопилась кровавая баня. 

Не мог княжич глаз сомкнуть, чтобы не видеть, как падали его гридни, сражённые кто стрелой, кто воровским ударом. Дядька защищал его до конца спина к спине и, наверное, погиб, потому что внезапно наступила тьма. Его оглушили ударом по голове. Очнулся Ярик уже связанный, лежащим поперёк седла, на мерно трусящей лошади. Далеко позади, остались знакомые с детства места.

Уже минуло три дня пути. С тяжёло гружённым награбленным добром обозом и живым товаром тащились медленно. Всё это время они спешили, часто свистели плётки, вскрикивали пленники, да гортанно кричали охранники, понукая идти быстрее.  Дважды останавливались на короткие привалы. И только в эту ночь раскинули шатёр. Успокоились – преследования не будет. 

Лёгкий дымок гаснущего очага тонкой струйкой поднимался вверх. В круглом отверстии были видны крупные равнодушные звёзды. Время за полночь. И снаружи - тишина. Даже ночных птиц не слышно. Сейчас самое время для побега. Да только как сбежишь? Закуканили его хорошо, крепко. Он усиленно дёргался, пытаясь ослабить путы – да, где там! Казалось, что хитрые узлы от этого только сильнее стягиваются, впиваясь в тело. И накатывало немое отчаяние.

Неожиданно полотнище, закрывавшее вход, приоткрылось, и лёгкая тёмная тень скользнула внутрь. Парень замер. Даже привыкшим к мраку глазам было не разобрать, как  возник рядом ним силуэт. Тонким росчерком сверкнул клинок и руки, и ноги оказались свободными. Радостно забилось сердце – кто-то из своих освободился и решил спасти своего княжича. Ещё одно неуловимое  движение во мраке и уголья вспыхнули на мгновение, осветив, спящих. Лежащий рядом с очагом охранник пошевелился, отворачиваясь от огня. В воздухе пополз сладковатый запах дымящихся трав. Невольно вдохнув аромат почувствовал дурноту, в голове зазвенели невидимые колокольчики. А «спаситель» повелительно потянул парня за собой. Перешагивая  через спящих выбрались наружу.

Луна, скромно прятавшаяся за облаками, на короткий срок выглянула из убежища, чтобы показать беглецам, что путь свободен. У входа в шатёр спали охранники. У гаснущих костров, уткнув носы в сложенные руки, дремали караульные. Весь лагерь замер в дрёме. В стороне у реки бродили стреноженные кони, а рядом с ними затихший в согбенной позе пастух. 

Ярик было дёрнулся в ту сторону, где как он помнил, расположили пленников. Там сейчас чудилось какое-то шевеление. Но рука, ухватившая его, повлекла в иную сторону. И он не стал сопротивляться. Доверился. Отчего? И сам не знал. А мальчишка так же, молча, уводил его всё дальше от лагеря. По дну заросшего камышом и осокой оврага вышли к болоту. 

В предрассветном тумане  где-то далеко впереди чёрными глыбами высились стены древнего капища. Вокруг всё казалось мёртвым. На уродливых выкрученных невероятным образом стволах шапками висел серый  мох. Чахлая молодая поросль, нашедшая приют у корней мёртвых великанов, торчала тонкими хлыстами. Редкие листья осенней расцветки, казались кровавыми каплями, застывшими на ветвях. Землю устилала седая трава. А над всем этим кричала изредка дурным голосом ни то птица, ни то кикимора. Княжичу стало отчего-то невероятно жутко, и только гордыня заставляла его двигаться вперёд.

  Под ногами хлюпала зловонная топь. И колебались от движения по кочкам крохотные окна с гнилой водой. Иногда трясина вспучивалась мутным пузырём, выпуская наружу удушающий смрад.

  Спутник с удивительным проворством выбирал правильное направление. Ярик же совершенно потерял ориентировку в этом сером колышущемся мареве. Теперь даже если бы и хотел повернуть назад, то уже не решился – явная гибель. И он, обречённо двигался за странным, словно немым, мальчишкой в грубой холщёвой одежде. А тот шёл, не оборачиваясь, отлично зная, что никуда спутник не денется.

  Рассвет разгорался. В небе появилась алая полоса, раскрашивая туман в бирюзово розовые тона, лишая первозданной серости. Мир давно уже должен был взорваться птичьим гомоном. А здесь стояла напряжённая тишина. И никакого дуновения ветерка.

  Ещё через какое-то время, они оказались у древних каменных стен, словно выросших из хляби, и впившихся в небо острыми чёрными клыками. Капище стояло на невысоком бугре над гнилой протокой. Заросшее ивняком и камышами, оно являло вид заброшенного людьми святилища. Узкий проход охраняли каменные чудища с оскаленными медвежьими мордами и сложенными птичьими крыльями. Лбы идолов украшали витые рога. А лапы, наподобие волчьих, впивались когтями в постаменты. Скорее всего, это была только иллюзия, но на мгновение показалось, что в их глазах вспыхнули красные огни. 

  Мальчишка, казалось,  лишь на мгновение задержался, склонившись над каменными чашами и, не сомневаясь, юркнул в тьму низкой арки. Княжичу пришлось последовать за ним. Чавкнула со скрипом захлопнувшаяся позади дверь. С замиранием сердца, спотыкаясь о невидимые в кромешной тьме преграды, хватаясь за гладкие земляные  стены, он шёл вперёд. И представляя себе всяческие ужасы, так часто слышанные им от челяди, шептавшейся о жертвоприношениях в усладу  Чернобога.  Этот храм не мог быть посвящён никому иному. Ещё неизвестно для чего его освободили? И какую предначертали ему судьбу. Может быть сильно обижены на него духи земли за тот поступок?  И мысленно взмолился к пращурам заступникам своего рода, коря себя и припоминая все свои грехи и нанесённые обиды. 

  Ход всё не кончался.  Неясно было, прошло всего несколько часов или дни пробежали. И жажда и голод уже основательно тревожили его. Хотелось окликнуть невидимого проводника, спросить долго ли ещё. Только ответит ли?  Лишь шаги и шорохи напоминали, что он всё ещё где-то впереди. Пришли мысли о том, что не такой уж, из него крепкий воин, если какой-то малец, щуплый на вид, терпеливее и выносливее его, княжича. А он-то считал испытания дядькины суровыми! Где там. Баловал его отец и щадил наставник…

  Когда Ярику показалось, что всё – нет больше сил, упадёт сейчас и не встанет, пытка внезапно закончилась. Впереди зашуршал каменный оползень и, раскрываясь в сторону, отползла плита, ослепляя ходоков солнечным светом. Выбравшись из подземелья, щурясь и вдыхая жаркий пряный аромат разгорячённого вечера, парень увидел, что оказался  на широком лугу у подножия высокого холма. Под ногами плыл волнами разнотравья, цветущий луг. Где-то внизу журчала невидимая глазу река. Звенели в небесах жаворонков голоса. Стрекотали кузнечики. 

  Но первое, что приковало к себе взгляд – это вода. Светлый, чистый родник – это то, что видел сейчас княжич. Водяная струя била прямо из глиняной стены, стекая по кем-то бережно выстеленному белым камнем ложу. Журча и прячась в траве, ручей стекал вниз под древесный полог.

- Пей, - услышал он голос рядом, - небось, усох совсем?!

  Но не язвительный тон, ни сам голос не вызвали в нём никаких эмоций. Он припал губами к струе. От ледяного прикосновения заныли зубы, и слегка перехватило дыхание, но это было не важно. Вода была непередаваемо вкусна, ничего лучше он никогда не пил. Никакой мёд не мог сравниться с этой сладостью. У него даже слегка захмелела голова.

- Ну, хватит! – Властная рука оттолкнула его от источника. – Ещё плохо станет… возись потом с тобой.

За всё это время, впервые взглянув в лицо спасителю, Ярик даже отшатнулся от изумления. Рядом с  ним стояла Малуша в холщёвом мужском платье, с парой коротких клинков за кожаным поясом, в перетянутых ремнями кожаных сапожках.

- А где же твои волосы? – отчего-то удивился парень, ни чему-то иному, а именно этому.

- Эта грива ниже пояса? Я, что, замуж, что ли выходить собираюсь, что бы их хранить? – Усмехнулась она. - Мелочь - какая! - И тряхнула головой. Золотом коротких, чуть ниже плеч, русых волос хлестнула по щекам. – Отрастут ещё. Очень уж с ними хлопотно… ещё за косу в бою прихватят. – И видя, как, не зная, что сказать, то ли от возмущения, то ли от удивления, княжич хлопает губами, решительно повернулась и зашагала вперёд по узкой тропке, поднимающейся на холм. – Пошли. Надо до захода солнца успеть в храм войти.

Вопрос – зачем? – застрял у него в горле. Не о том были сейчас мысли. Позорище, какое! Его спасла девчонка, а он столько времени сопли жевал. Покорился, ну, почти. И даже не предпринял попытку побега. Трус! … Но разозлился он почему-то опять на Малушу, что неожиданно оказалась сильнее его, бесстрашнее и великодушнее. Знал, что не прав, но внутри от досады закипала ярость. Он шёл, плотно сжав кулаки, сцепив зубы, что бы не наговорить чего-то гадкого от чего на душе станет ещё мерзостней.

Храм Велеса светлый и высокий в круге из высеченных белых плит, как лилейный цвет. Вход ничем не закрыт. И в высокой арке пляшут неведомо откуда взявшиеся солнечные зайчики. Девушка прошла внутрь легко, а Ярик наткнулся, внезапно, на невидимую преграду. Остановился в удивлении. Потом попытался пробиться с наскока, но его только мягко отбросило назад. Вытянув руки вперёд, ощупал прозрачную стену: тёплая и твёрдая. Закричал в спину удаляющейся проводнице. Но та не обернулась и не услышала. Его голос, словно впитался в завесу, и даже он сам не расслышал того, что орал, напрягая горло до срыва голоса. Оставалось стоять и ждать.

А Малуша прошла вперёд, и перед ней возник огромный бурый медведь. Шкура его отливала золотом. Длинные острые когти светились будто молнии. Девушка поясно поклонилась, заговорила. И вот – стоит перед ней мужчина русоволосый на золотой посох опирается. Сияют на запястьях наручи. Широкий пояс могучее тело обхватил. Рогатый шлем голову прикрыл.

Поговорили они о чём-то. Кивнул ей Велес благосклонно, усмехнулся в бороду, усы свободной рукой оправил. Отошла она в сторону и встала, дожидаясь. А хозяин к парню прямиком направился. И чем ближе подходил, тем старше и меньше ростом становился.

Подступился же к Ярику уже старец седой, как волхв, одетый в длинную льняную рубаху, со шкурой медвежьей на плечах. В лаптях, а не в сапогах. В руках посох деревянный резной. Уж не воин перед ним, а мудрец.   

И пала преграда, а с ней и княжич на колени упал, как стоял упираясь. 

- Что же ты, юноша, зло в душе растишь? – спросил старинушка. – Аль, не знаешь, что ко мне в дом только с добрым чистым сердцем ход открыт?

- Прости! – выдохнул парень, не находя иных слов. Божество во плоти перед ним!

- То-то и оно, что прости, - усмехнулся Велес. – Тебя, княжич, в честь моего сына могучего назвали. А ты никак со своими чёрными чувствами не совладаешь. Может, и стоило позволить злым людям тебя мне в жертву принести? А отцу твоему, такому же упрямому, нового отпрыска зачать позволить? Так поздно уже! Не успеет соколёнок на крыло встать. Будет таким же бестолковым правителем, как твой балобан, что на цаплю позарился, а взять не сумел…

- Прости! – только и смог, уж в который раз, в раскаянии вымолвить Ярик, краснея от воспоминания. Ни что от светлого бога не утаишь. И почувствовал, вдруг, как тёмные нити из его рук к земле потянулись, как зло потекло в землю, оставляя в душе ожёг, а на сердце светлую радость. Засветилась в разуме золотым огоньком надежда на лучшее.

- Помни, Ярослав, - строго сказал Велес, вырастая в сияющего воина, - очень скоро тебе на плечи ляжет забота не только о всём твоём роде, а и о других. Неси её достойно и мудро. И прибудет с тобой сила и благодать и заступничество моё. Внимательно слушай, что тебе пращуры советуют. Умей отличить  мороку от предсказания. Добро и зло всегда рука об руку ходят. А если случится иначе, то конец миру придёт. Я же за тобой следить буду. А сейчас, входи, - и растаял, словно и не было.

На белом жертвенном камне у подножия идолища бурым пятном впиталась кровь многих жертв. И невольно передёрнулись плечи Ярика, от осознания, какая участь миновала его. Поэтому и берегли его вороги. Только, вот, кому такой обреченник был угоден? И что такое замышляет тот человек, если ни скота  и ни раба, и ни простолюдина, а сына княжеского в жертву принести решил. Даже бог не захотел от него кровавый дар принять! Значит дело его настолько мерзкое, что ни жертвы, ни искупления за его исполнение не найти.

- О чём задумался, княжич?

- За что так со мной, с нашим родом?  Сколько людей погибло и за что?

- Далеко не заглядывай. Все твои враги рядом стоят, - грустно усмехнулась Малуша, - И за что – это не вопрос. Подумай лучше кому перешла бы власть, если бы вас с отцом не стало.

-  Княжество досталось бы… - посмотрел на девушку Ярик, - но, я не верю!

- Хочешь, верь, хочешь - не верь. Проверять то всё равно придётся самому. Мои слова мало значат.

- Мне скорее надо домой попасть. Там люди должны были остаться. Не всех же перебили и в плен увели! 

- Вот это уже слова князя! – одобрительно кивнула девушка. – Только сразу появляться нельзя. Ты у ворогов главная жертва. Не забывай. Я открою тебе дверь в лето, только следующее. Ровно через год. Завтра Ивана Купала. Вот и сделаем подарок твоему батюшке. И сама с тобой пойду, только так как есть, мальчиком.

  Поплыла, тая, покрытая рунами каменная плита. Открылся новый ход. И вышли через него Ярослав и Малуша на высоком берегу, словно из храма Ярилова, что стоял над родной Росицей. Прямо перед глазами их раскинулся заново отстроенный пасад и княжеский замок. Пока шли к воротам, народ собирался, узнавал молодого княжича, радовался, кланялся. 

  Взошёл Ярик на высокое крыльцо, увидел, высыпавших родников. Бросились к нему дядька Мстислав и тиун Годимир. Приметил парень, как внезапно застыли суровые черты лица дядьки, словно не мог поверить, в его возвращение. А уверившись – обнял.  Радостно утёр, внезапно накатившую слезу, старый управляющий. «А мы уж, грешным делом, тризну по тебе справили. Хотели нового наследника призывать. Не дай-то боги! – остаться без князя!» Калёной иглой ударили в сердце слова о том, что князь Велимир, как  месяц назад слёг, так и не поднимается. И всё хуже и хуже ему, а что за лихоманка приключилась никто не знает. Знахарку к себе звать запретил. Сердит на неё за что-то. А ведь она народец угнанный спасла - из плена вывела!

  Княжича напоили-накормили и в бане выпарили. И уже ночью к отцу провели. Не признал с первого взгляда своего отца в этом иссохшем старом страдальце Ярослав. Не человек на постели лежит, а тень от него. Дыхание хриплое едва слышно. Глаза закрыты. Затряслись плечи парня от сдерживаемого рыдания. Хорошо, что в опочивальне только Малуша с ним рядом – не перед кем прятать горе своё и испуг. Легла её ладошка на его плечо, погладила, утешая. Успокоился он немного.

  А с утра всю дворню удивил: вызвал к себе тиуна и приказал в делах отчитаться за весь год, рассказать, что и как правилось, как дела делались. Устроил смотр дружине княжеской. Никто ему перечить не посмел. Советовать пытались. Только скоро поняли, что не тот Ярослав к ним вернулся, что раньше знали. Все чужие слова, словно, сквозь мелкое сито просеивает. На всё  своё мнение имеет, никому не доверяет. И с мечом не расстаётся. Еду и питьё только из рук своего служки Малуша принимает. Но порядок везде навёл. Владу призвал князя лечить. Народ и холопы радуются – дела на лад пошли. Однако не всем это по нраву пришлось. Поползли, невесть откуда взявшиеся, слухи, дескать, не тот княжич вернулся – подменили его. Вложил какой-то чёрный колдун иную душу в тело молодого господина. Ещё неизвестно, где он целый год обретался!

  Темно ранним утром в коридорах. Чёрные тени в углах залегли. Рано княжич поднимается и первым делом отца навещать идёт – надеется, что скоро тот на ноги встанет, недавно глаза открывать стал, признал сына, теперь споро на поправку пошёл. Ещё день-два и подниматься начнёт, тогда и Ярику легче станет. От мыслей и забот мозг закипает. Устал он с непривычки. Опыта и выдержки не всегда хватает. Да и мысли о предательстве не оставляют. Кто?

  Бесшумно отворил дверь в опочивальню. Отец лежал на высоких подушках. Тонко выделанная медвежья шкура съехала на сторону, открывая взмокшую от пота рубашку. Ярослав поправил покрывало. Вгляделся в родное лицо, заметно посветлевшее, без горячечного румянца.   

  Влада тихо вышла, когда появился княжич. Она всегда позволяла оставаться им наедине, то короткое время, которое молодой господин мог себе позволить. Поэтому парень не обернулся сразу, услышав шорох за спиной. Но всё же успел интуитивно выхватить меч и отразить первый удар нападавшего. Тот  явно не ожидал отпора и отступил на шаг, вновь поднимая оружие. Но и это движение снизу было отбито. Дальше началась карусель из яростного натиска и защиты. Места в комнате было мало для того чтобы вольно орудовать мечом. Приходилось всё время принимать в расчёт близость стен и потолка, домашней утвари. 

  Ярослав бился ожесточённо и сосредоточенно, но скоро понял, что намного слабее своего дядьки. Да, он молод и силён, но с выносливостью и опытностью Мстислава ему трудно совладать. Долго не выдержать, а помощи ждать неоткуда. Пот ручьями стекал по лицу, застилая взгляд. От этого довольная улыбка, исказившая лицо родника, казалась более зловещей.

- Смотри, брат, пока ещё можешь, - воскликнул он, - как я твоего щенка прирежу! Больно мудр он стал! Жаль – хороший управитель земель стал, да мой Родимир не хуже будет!

  Бойцы снова развернулись. И теперь Ярик в багровом тумане видел, как неуверенно садится на постели отец, как напряжён его взгляд. Это немного придало бойцу сил – проиграть поединок, сдаться на его глазах не хотел – лучше смерть. В горячке битвы он, казалось, не ощущает боли от ран, играющего с ним противника. Между тем, вся одежда пропиталась кровью, планомерно превращаясь в лохмотья. 

Даже пот стал красным. Перед глазами стояло кровавое марево. Ещё немного и сознание покинет его. И тут внезапно всё кончилось – дядька рухнул, как подкошенный. На его лице скользнуло удивление. Над поверженным предателем, покачиваясь от слабости, с мечом в руках стоял князь Велимир…

Аскольд очнулся от громких криков во дворе, ржания коней и шума. Сел на лавке, очумело со сна, глядя по сторонам. Он мысленно был ещё там, в спальне своего деда, которого не довелось ему увидеть. Всё ещё дрожал от прочувствованного за отца боя. Даже сердце билось быстро и неровно. Не иначе как эта старая ведьма его заморочила рассказом своим!

Горницу заливал яркий солнечный свет. Княжич был раздосадован на себя и на матушку. Опять его за ребёнка считают! И как так случилось, что его не разбудили? Отчего оставили спать здесь?

Всё разрешилось довольно быстро. Раздались приближающиеся тяжёлые шаги, и  в распахнутую дверь, слегка пригнувшись, вошёл отец. Князь Ярослав глянул на красное от смущения, лицо, вскочившего ему навстречу, сына и улыбнулся в рыжие усы. Принял в распростёртые объятия, потрепал по светлой головушке, похвалил за справную службу.

И тут что-то зашуршало за печкой. Вспомнил Аскольд о бабке пришлой, небось до сих пор на палатях спит – ай, как не хорошо! – что-то сейчас будет. Почувствовал, как разжались руки отцовские. Посмотрел в лицо, но ни следа гнева, только тихая радость и светлое изумление. Оглянулся назад. Стоит у печи женщина белолицая, золотая коса ниже пояса, платок с головы сняла и уже не старуха перехожая – красота неописанная.

- Вот и свиделись, Ярик! – Улыбается. – Как обещала…

- Малуша! – ахнул князь, - Неужто за мной пришла?

- Рано тебе ещё в заповедные луга идти, любый, мой.  Следующий раз обязательно вместе пойдём. А пока приходила мир в твой дом внести, да наследника твоего посмотреть… - сказала и растаяла.

Не сразу мужи опамятовались. «Ужели всё, что снилось – правда?» - Посмотрел новыми глазами Аскольд на своего отца, словно только сейчас увидел…

просьба, размещать отзывы и оценки одним постом, если умещаются.

0

11

Фигасе... ну вы блин даете... (с)) http://s4.rimg.info/697e7bf03714a0175ceff55cef81032b.gif

Отредактировано Атос (29.06.2018 20:08:49)

0

12

Я ЭТО СДЕЛАЛА! Я ПРОЧИТАЛА!!!

Хочу заранее предупредить, что я критик мягкий и вначале говорю о работе хорошее, а после "рублю топором". Так что если я поставила низкую оценку, а мой комментарий начинается со слов "Автор молодец!", то поймите, это не издевательство.

Работа 1. - 5 баллов. Фантастика - вообще жанр сложный. Приходится удерживать внимание читателя на самых скучных моментах. Здесь я вижу, что автор пытался смешать экшн в обычных действиях. Сюжетная линия  интересна, описание персонажей не напрягает мозг, а грамотно вписывается в общую картину. Минус лишь в том, что в произведении слишком много воды. Ненужных объяснений, описаний. Ну вот зачем читателю знать что у них на Марсе есть многочисленные сезоны, какое-то управление... и все в одном большом куске текста между мыслями и действиями персонажей. Если бы автор поместил эти кусочки в те моменты, когда герой вспоминает что-то плохое или хорошее, связанное с эти Управлением,  то было бы гораздо интересней.

Работа 2. - 8 баллов. Описание пейзажей в стиле Чехова. Что полностью погружает в атмосферу рассказа, но в тоже время давит своим изобилием. Ничего не имею против, но советую (на будущие) автору сжалиться над читателем и чуть уменьшить объем описания.

Работа 3. - 7 баллов. Идея интересная. Человек вспоминает свое прошлое, ищет тот самый поворот,  который сломал его жизнь. .. но подано это как-то уж слишком резко. Читатель мечется в непонятных обрывках истории, диалоги лишь сильнее запутывают. Кто тот неизвестный друг гг, который все время говорит ему «поверни стрелки»? Как он отматывает время? Этот рассказ в жанре фентези, фантастика или же что-то иное?

Работа 4. - 10 баллов. Вот показатель всего наилучшего! В меру описаний, хороший стиль повествования, продумана идея до косточек. Герои потрясающие и не картонные, у каждого свои чувства, а романтика какая! … Конец также радует своей развязкой и выходом из положения.

Работа 5 - 8 баллов. Милый и чувствительный рассказ. Атмосфера накаляется с каждой секундой, что придаёт работе интригу. Правда кое-что немного смущает: как-то нелогично все происходит. Героиня как-то не раскрыта, что мешает жалеть её. Если бы автор придумал ей что-то такое, что заставило её бороться ради жизни здесь, на земле (не оплаченный кредит, одноглазый котёнок, новая серия Хроники Нарнии… это я что-то перегнула)), то не только бы она заставила себя взять в руки и пойти лечиться, но и читатель бы сказал: ''О, бедная девочка. Я бы тоже на её месте бы боролся!'' Вот как-то так.

Работа 666 - 8 баллов. Вначале было не понятно ничего. В конце меня осенило. Автор, да ты гений не от мира сего. За весь рассказ я наверно раз десять сжимала телефон от страха и несколько раз вздрагивала от малейшего скрипа. Правда изобилие мата и… какой-то холодной жестокости к мир режет мой чистый глаз. По-культурнее народ, мы же приличные русские…))

Работа 7 - 6 баллов. Замечательное описание пейзажей. Это явный конек автора. Так ничего и не поняла. Действия мелькают слишком быстро.

Работа 8 - 9 баллов. Милый и трогательный рассказ с каким-то скрытым смыслом, отчего делается интересней. Посоветую лишь добавить немного больше чувств героев. Это поможет читателю понять их действия.

Работа 9 - 10 баллов. Рассказ в стиле Горького. Сюжет затягивает с первых строк, отчего продолжаешь читать взахлеб.

Работа 10 - 10 баллов. (Что-то их слишком много) Обожаю фентези. Автор гениальный повествователь ужасов, мистики и глубокого смысла, над которым не надо ломать голову. Думаю, он и "Оно" написал бы не хуже Кинга.

Работа 11 - 10 баллов. Исключительно за атмосферу. Большое спасибо автору за лёгкий и тёплый рассказ.

Работа 12 - 10 баллов. Потрясающие! Интересно и неожиданно! Особенно в конце. Рассказ похож на сказку и это мне нравится. Волшебство, красота стиля повествования. Очаровательно. Правда Риту жалко...

Работа 13 - 8 баллов. Интересная задумка. Но нужно побольше поработать над диалогами. Слишком много ненужной информации для читателя. Все равно она пригодилась лишь голодному любопытству мальчика.

Работа 14 - 10 баллов. Сначала показалось, что скука смертная. Но после стало уж очень интересно! Советую лишь попробовать автору потренироваться над началом своих работ.

Работа 15 - 9 баллов. Довольна неплоха. Но, как по мне, конец слишком открытый. Немножко скомкано из-за этого получилось(конкретно в последних абзацах). Мелочи, но все же: есть парочка речевых ошибок.

Работа 16 - 9 баллов. Похож на детективный роман. К сожалению автор не захотел посветить нас в тайну убийства матери. Из-за этого создаётся какое-то неловко чувство, будто что-то недосказано.

Работа 17 - 5 баллов. Конец довольно необычен и даже хороший, но...Первое, что хочу сказать- написано сплошным текстом. Идея довольно банальна. Типичный романтический герой( всё вокруг плохое, серое, общество-дерьмо; это не я такой-это жизнь такая плохая). Причём можно было извернуться и обернуть даже такую банальную историю любви наркомана и примерной девочки в обёртку хотя бы красивых слов и оборотов. Но автор не стал этого делать...Мало того, Предложения составлены довольно коряво+ ошибки, что мешает проникнуться атмосферой безвыходности.

Работа 18 - 9 баллов. Идея довольно необычна. Даже при том, что это фантастика, мне было интересно читать. Почему я снизила балл? Вот что-то этому рассказу не хватает. Раскрытие героя. Всем бы ничего, но вот ощущается какой-то дискомфорт и неловкость при чтении.

Работа 19 - 9 баллов. Хорошая милая сказочка. Правда конец немного непонятен, но все же.

Работа 20 - 7 баллов. Стиль автора довольно любопытен, но, опять же, немного корявые предложения портят всё впечатление от работы. Вся проблема этого рассказа в том, что от темы он ушёл очень далеко.

Касательно этого. Тема затронута лишь в начале произведения. И то, создаётся впечатление, что сделано это нехотя, как бы вынужденно. Ибо дальше автор забредает в дебри своего монолога
Работа 21 – 9 баллов. Впечатлила реалистичность описания, полное погружение в атмосферу, но, единственный минус, концовка несколько неясная, хотелось бы узнать, например, что произошло с дочерью Зойки.

Работа 22 – 9 баллов. Весёлая сказка. С юмором у автора все нормально. Есть недочёты, правда: диалоги древних волшебников перемешиваются с древними и современными высказываниями (чай, сие, супостат; жмот, компенсации). И ещё,  если герои не могут назвать имя Христа, то почему употребляют такие слова как «православные» и «грешно». Уж пусть остановятся на одном мнении.)

Работа 23 – 9 баллов. Как хорошо, что рассказ и не большой, и интересный (а то уже устала читать)). Говорила же, что фентези – мой любимый жанр! Минус, как не странно, в самом плюсе. Слишком все быстро произошло. Слишком быстро. Хотелось бы побольше узнать…

Работа 24 – 8 баллов. Только за старание. Я очень жалею автора: беднягу наверняка заставили писать на такую скучную для него тему. Работа вышла неплохая, сказка – она и есть сказка. Есть герои, общая цель и вполне интересный слог. Но все равно чувствуется, что автору было самому не интересно. Все как-то суховато, пресно, нет интриги. И кстати, в диалоге, если это сказка, слова такие как «бесплатно» волшебники не говорят). Можно было бы заменить его синонимом «даром», выглядело бы профессиональнее.

Работа 25 – 10 баллов. Порадовало то, при прочтении не возникает вопросов, все новшества будущего ненавязчиво раскрываются по ходу рассказа. Также в рассказе прекрасно отражена вечная проблема: желание человеческой натуры превосходства над другими любыми средствами. Минусов, на мой взгляд, нет)

Работа 26 – 5 баллов. В отличие от работы 24 автор… не старался? Почему-то встречаются ненужные знаки «перехода», которые отделяют слова, смысл истории вообще не понятен. Ладно. Что-то я погорячилась. Отдадим должное, история прелюбопытнейшая. Особенно с «организмами ночи»… типа, новая раса, фентези. И концовка хорошая. Интригующая. Но это все рушит стиль автора. Видно он очень спешил, строча рассказ, или был не в духе .
Работа 27 – 10 баллов. Очень оригинальная задумка, невероятно интересный сюжет. Единственный минус: пара словечек низшего стиля в речи короля.

Работа 28 – 9 баллов. Коротко. Это порадовало мой изученный мозг. Описание повседневной жизни мальчика изложено грамотно и ненавязчиво. Правда кажется,  что что-то недосказано. Это и портит всю картину. И да. «Она вставала намного позже…и шла топить» Сначала я испугалась: может топиться? Но при повторном прочтении поняла, что она собирается топить)

Работа 29 – 7 баллов. Не вижу темы, но придётся придерживаться своего ''ритуала''. Хорошего…. Здесь есть умный и логичные мысли из монолога героя. Их даже не стыдно показать в виде цитат. Но… знаете, как-то вяло. Не чувствуется никакого сострадания. Что произошло, почему герой так думает о матери, что значит последняя фраза о том, чтобы она отпустила его в лето? Такое ощущение, что автор хотел по-другому закончить рассказ, но вспомнив про тему, махнул рукой: ''Блин. Ну и ладно. Напишу концовку, как хотел, но вместо последнего слова пусть будет «лето»!'' Хотелось бы прочесть оригинал. И кстати, автор, если у тебя в жизни сейчас депрессия, то выздоравливай!))

Работа 30 – 10 баллов. Сказка отличная. Правда в конце слова непонятны. Это типа старик из будущего? И да. Обидно было за русских))

Работа 31 – 8 баллов. Интересная задумка, которая, как вижу, была сжата до крайности. Диалоги, правда какие-то тусклые и не интересные,  но ничего страшного, автор))

Работа 32 – 7 баллов. Видно, что автор пытался шутить. Но шутки были вовсе не в тему. Диалог вначале вообще вводит в ступор… и концовка непонятна.

Работа 33 – 10 баллов. Прочитала… было интересно с точки зрения повествования от лица героя, нет переизбытка описаний, какая-то загадка… но вот, о хоспади, столько непристойностей. Блин, автор, здесь могут быть дети, которые все ещё стараются остаться…. приличными людьми. А так, неплохо. Не утомляет, но в тоже время как-то неприятно от чтения становится.

Работа 34 – 9 баллов. Рассказ просто разрывается от чувств. Он (и ещё один, не помню уже какой) единственный, который просто выплескивал все мои эмоции наружу. Читаешь, то хмуришься, то улыбаешься, то жалеешь. Как не странно мне понравился Макс. Может потому, что его чувства никто не может правильно принять? Минус совсем небольшой. Диалоги построены по одной теме : как герою плохо и его никто не понимает. Ну хоть в одном должен же быть ещё какой-нибудь интересный мотив!

Работа 35 – 8 баллов. Хорошие описания, интригующие начало и… ничего не понятно. Сначала я думала, что герой спит. Затем он начал говорить о смерти. Мой совет: поясните в конце, хоть даже под знаком «P.S.» Или же отдельным одним предложением, что же случилось.))

Работа 36 – 10 баллов. Хорошая сказка, слог подходит ей. Правда в именах запуталась... но это уже моё личное недопонимание)

+3

13

Принцесса эльфов, не могу не плюсануть, это что-то героическое)

0

14

Туся написал(а):

не могу не плюсануть, это что-то героическое)

+++

0

15

Туся написал(а):

не могу не плюсануть, это что-то героическое)

Скорее пытка на мой мозг)) и что это, я одна прочитала и оценила работы???

0

16

Принцесса эльфов написал(а):

и что это, я одна прочитала и оценила работы???

не знаю) я не рискнула) но все, кто писали оценят наверное. потом ещё неделю отзывы читать  :D

0

17

Принцесса эльфов написал(а):

и что это, я одна прочитала и оценила работы???

Таких много, но все - на том сайте.

Вы - независимый критик.
Именно поэтому я бы ценил ваше мнение особенно высоко. Вы - не заинтересованы.

0

18

Принцесса эльфов написал(а):

и что это, я одна прочитала и оценила работы???

в процессе... ужо 3 зачла. Все длинные. Не "десяточка", нет.

aequans написал(а):

независимый критик

А без оценок можно? Они ж все равно не влияют.

0

19

результыты
взяты с for-writers.ru

Суселлл:
Итак, время подвести итоги отборочного, тура!
Смотреть по табличке так: левая колонка - номера рассказов. Верхняя строчка - авторы.. Предпоследняя колонка - сумма баллов рассказов, последняя: топ-17
http://i3.imageban.ru/out/2018/07/18/7f4a8e59cb0ab9806b2155a516f59e06.jpg

Список голосов ля сверки баллов по таблице:
А: Сорока.
B: andrePass
C: Чосер
D: Лукое
E: BlackPanter
F: Kamme
G: Олег
H: limonio
I: Лоторо
J: Segers
K: Талестра
L: Суселлл
M: МэриЭго
N: Veliar
O: Изморозь
P: volcano
Q: Nomer23
R: nonameman
S: Люба
T: ArtoMSN
U: Принцесса Эльфов
V: Альфонсо
W: Кроатоан
X: LordSergik
Y: DeathShot
Z: Rin21

И теперь раскрытие авторства работ!
1 - Veliar
2 - King666
3 - Nomer23
4 - Люба
5 - Хева
6 - Горностай
7 - Момые
8 - Талестра
9 - Nonameman
10 - AndrePass
11 - Ирина@
12 - Лоторо
13 - Segers
14 - Олег
15 - Чосер
16 - Сорока
17 - Бродячий_Лис
18 - ArtoMSN
19 - Изморозь
20 - ElliFenix
21 - Hanko (ник будет исправлен, точно не помню)
22 - limonio
23 - Альфонсо
24 - Rin21
25 - volcano
26 - AndreyHrykhov
27 - Суселлл
28 - Deathchot
29 - LordSergik
30 - Lukoe
31 - Принцесса Эльфов
32 - Vbondarev
33 - Кроатоан
34 - Анджарио
35 - Ashay
36 - BlackPanter.

Так же, как вы заметили, обсчитывался топ-17. Так вышло, потому что Горностай, автор 666-го текста, заявил об уходе из следующих туров. То есть, он нас покидает, и потому места смещаются, 17-ый по баллам проходит.

Итак, в следующий тур проходят:
Олег (14)
nonameman (9)
Ирина@ (11)
Талестра (8)
BlackPanter (36)
Изморозь (19)
volcano (25)
Кроатоан (33)
Лоторо (12)
ArtoMSN (18)
Чосер (15)
limonio (22)
Nomer23 (3)
Segers (13)
Суселлл (27)
Сорока (16)

Прошедших авторов - поздравляю. :)

0

20

Прочитала 14-ую работу. Захватывает от начала до конца. Изложено очень здорово.  Олег, это круто. Давай там и дальше в том же духе. 
Сейчас ещё Ирину почитаю.

0

21

Я Тоже почитала :-)
Начало казалось банальным. Ан-нет. Перевернул красиво )

0

22

Туся написал(а):

Сейчас ещё Ирину почитаю.

читай читай.. творчество графоманов.. сама графоманей станешь :yep:

0

23

Ирина@ написал(а):

читай читай..

вчера прочитала, только уже никак не смогла написать) это было сильнее меня))
Зашёл твой рассказ, хоть как правило, на конкурс лучше конечно тему детей-инвалидов не трогать, потому как кто-нить обязательно подумает о пробивании на жалость. Но в твоём случае это не было сопливо. Написано красиво. Единственное, но это чисто моё - не вравится вот когда пишут обладатель(ница) глаз. но это уже придирка

0


Вы здесь » Форум начинающих писателей » Межфорумные конкурсы » XI межфорумный турнир сайта for-writers.ru! Отборочный тур (проза)